ЧАСТЬ 4 — Я оплатил украденное сухое молоко для голодной девочки, но у двери её квартиры незнакомец побледнел

ЧАСТЬ 4

— Кто вы? — спросил я.

В трубке зашелестели бумаги.

— Меня зовут Сергей Воронцов. Двадцать лет назад я работал фельдшером в клинике на Южной. Я слишком долго молчал.

Павел резко повернул голову.

— Не вздумай туда ехать.

Это было первое признание, которое он вырвал из себя без угроз и расчёта.

Катя услышала его и закрыла глаза.

Скорая приехала через одиннадцать минут. Фельдшер измерил ей давление, послушал лёгкие и нахмурился.

— Ей срочно в больницу.

— Я поеду с ней, — сказала Люся.

— Поедешь, — ответил я. — И мальчики тоже.

Павел стоял в коридоре, окружённый чужими взглядами. Анна Сергеевна не отходила от двери, а Илья, тот самый продавец из магазина, которого я успел вызвать, держал в руках пакет с дополнительными продуктами.

Павел посмотрел на детей.

— Я могу оплатить лечение.

Катя с трудом подняла голову.

— Ты уже оплатил слишком многое.

— Катя, я не хотел, чтобы ты жила так.

— Ты хотел, чтобы я исчезла. Это другое.

Эти слова подействовали на него сильнее, чем мой кулак мог бы подействовать. Павел опустил взгляд на собственные ботинки, начищенные до зеркального блеска, и вдруг показался мне не сильным, а маленьким человеком, который двадцать лет удерживал чужую жизнь одной ложью.

Но жалости я не почувствовал.

В больнице Катю приняли сразу. Люсю с братьями отправили в детское отделение на осмотр. Я сидел на пластиковом стуле у кабинета, сжимая в кармане вмятую жестяную коробку.

Через час появилась врач.

— Пневмония тяжёлая, но мы успели вовремя. Детей тоже оставим на обследование. У них истощение и сильная анемия.

— Они поправятся?

— Если будут нормально есть и получать лечение, да.

Я прислонился к стене. Рядом гудел автомат с водой, и этот монотонный звук вдруг напомнил мне старую мастерскую, где когда-то работала Катя, сидя на верстаке и сортируя гайки по размеру.

В архив я поехал вечером. Там меня ждал Сергей Воронцов — худой седой мужчина в коричневом свитере. Перед ним лежала папка, перевязанная бечёвкой.

— Я должен был рассказать это тогда, — сказал он.

— Почему не рассказали?

— Павел оплатил лечение моей жены. Потом сказал, что если я заговорю, он заберёт деньги и отправит её обратно в палату.

Он развернул журнал.

На странице стояла запись: «Екатерина Мельник, семнадцать лет. Поступила после падения. Беременность шесть недель».

Я перечитал строку дважды.

— Она была беременна Люсей?

— Да. Павел знал. Он сказал, что вы откажетесь от дочери, если узнаете о ребёнке. Но это было не всё.

Сергей вынул из папки копию свидетельства.

— В ту ночь Катя родила девочку. Ребёнок появился на свет живым. Вот запись о рождении.

В графе «отец» стояло моё имя.

Я сел.

— Почему я никогда её не видел?

Сергей достал ещё один лист.

— Павел забрал документы из клиники. Катю перевели в другой город под чужой фамилией. Девочку он записал как Людмилу Кравчук, потому что собирался отдать её на временное попечение, если Катя станет говорить. Но Катя сбежала с ребёнком через две недели.

Я смотрел на дату и считал про себя. Люся действительно была моей внучкой.

Не догадкой. Не надеждой. Моей кровью, которую я встретил у полки с сухим молоком.

— Почему вы позвонили сейчас?

Сергей подвинул ко мне последний документ.

— Сегодня утром Павел приходил ко мне. Хотел купить журнал. Он сам сказал, что ваша дочь нашлась и что вы всё равно ничего не докажете. Я понял, что дальше молчать не смогу.

Тем временем нотариус отменил доверенность, а бухгалтер из старой мастерской нашёл архивные переводы. Деньги с продажи земли действительно уходили на счёт Павла. Но был ещё один перевод — крупная сумма, перечисленная в благотворительный фонд под чужим именем.

— Куда ушли эти деньги? — спросил я.

— В детский хоспис, — ответила бухгалтер по телефону. — Павел платил за лечение ребёнка. Девочки по имени Оля. Она умерла три года назад.

Я не ожидал этого.

Павел украл у меня мастерскую и двадцать лет разрушал жизнь Кати. Но часть денег он отдавал больной дочери, которую скрывал от всех.

Когда я вернулся в больницу, он сидел у стены напротив палаты. Рядом не было ни адвокатов, ни папок.

— У тебя есть ещё ребёнок? — спросил я.

Павел кивнул.

— Была дочь. Я хотел спасти её.

— И решил, что можешь купить право ломать остальных?

— Я испугался.

— Ты испугался настолько, что сделал Катю сиротой при живом отце.

Он провёл ладонью по лицу.

— Я думал, ты всё равно меня не простишь.

— Я не обязан тебя прощать, чтобы остановить тебя.

Павел посмотрел на дверь палаты.

— Можно мне увидеть Катю?

Я не ответил. Решать должна была она.

Катя пришла в себя ночью. Я рассказал ей о Сергее, о записи и о Люсе. Она слушала, не перебивая, а потом долго смотрела на потолок.

— Я всю жизнь думала, что ты от меня отказался, — сказала она.

— А я всю жизнь думал, что ты умерла.

— Мы оба жили внутри чужой лжи.

— Я должен был искать дольше.

— Я должна была вернуться раньше.

Мы не бросились друг другу в объятия. Двадцать лет не исчезают от одной найденной подписи. Я просто положил ладонь на край её одеяла, и она накрыла её своей.

— Люся спрашивала, настоящий ли ты дедушка, — сказала Катя.

— Что ты ответила?

— Что настоящий дедушка обязан прийти не с обещаниями, а с чем-нибудь съедобным.

Я усмехнулся сквозь слёзы.

— Тогда завтра принесу ей пирог.

— Не завтра. Утром. Она проснулась и попросила два куска.

Павел так и не вошёл в палату. Через неделю он подписал отказ от всех претензий на мастерскую и передал деньги от продажи земли на отдельный счёт для детей Кати. Остаток своих накоплений он перечислил в тот же хоспис, где когда-то лечилась его дочь.

Он не просил меня назвать это раскаянием.

Я тоже не стал.

Расследование по подделке документов началось, но я не позволил превратить Катю в улику. Все бумаги передали нотариусу и следователю, а дети остались под моей опекой до её выздоровления.

Мастерскую я не продал. Часть помещения переоборудовал под маленькую комнату с двумя кроватями и письменным столом. Люся сама выбрала цвет стен — жёлтый, такой яркий, что после него даже мартовский день казался бледным.

Через несколько дней она пришла ко мне в мастерскую и положила на верстак свою пару ботинок. Те самые, в которых мокрый снег добрался до растянутого носка.

— Их можно починить? — спросила она.

Я перевернул левый ботинок. Подошва держалась на честном слове.

— Можно. Но лучше сделать новые.

— Новые будут слишком хорошими.

— Тогда привыкнешь.

Она подумала и кивнула.

Я достал кожу, нож и медную заклёпку. Люся села рядом, а из соседней комнаты донёсся смех её братьев. На стене висела фотография маленькой Кати, которую Сергей нашёл в архиве. Рядом я прикрепил снимок Люси — не праздничный, не постановочный, а сделанный утром у магазина: серьёзная девочка с пакетами продуктов и взглядом, в котором уже появлялось упрямство.

Катя выписалась через две недели. Когда она вошла в мастерскую, Люся не бросилась к ней. Она просто подняла голову от ботинка и сказала:

— Дедушка сделал мне медные носы.

Катя улыбнулась.

— Значит, ты его всё-таки оставила?

— Пока да. Он умеет чинить вещи.

Я хотел сказать, что не всё можно починить. Что есть годы, которые не вернёшь, и слова, которые навсегда останутся между людьми. Но Люся протянула мне второй ботинок, и на его носке блеснула свежая медная заклёпка.

Тогда я взял молоток.

— Подержи крепче, — сказал я.

Люся прижала ботинок к деревянной колодке, а Катя встала рядом и положила руку поверх её руки.

Молоток ударил по меди, и в мастерской прозвучал звон, похожий на маленький колокол.

Люся посмотрела на нас обеих и тихо спросила:

— А теперь можно идти домой?

Катя ответила первой:

— Можно. Мы все пойдём вместе.

И медная заклёпка на её новом ботинке блеснула так ярко, будто кто-то наконец поставил точку там, где двадцать лет стояло многоточие.