ЧАСТЬ 4

…Ковалёв заметил эту улыбку и мгновенно вырвал телефон из моей руки.

— Вы знаете, кто это? — спросил он.

Джейсон откинулся на спинку стула.

— Нет.

— Тогда почему улыбаетесь?

— Потому что вы опоздали.

В коридоре зазвонил другой телефон. Потом ещё один. Полицейские заговорили одновременно, двери начали открываться и закрываться, а я стоял рядом с Эмили, чувствуя, как её пальцы дрожат в моей ладони.

Ковалёв быстро отдавал распоряжения.

— Перекрыть старый дом. Проверить все выезды. Поднять записи с камер у бассейна. И найдите отправителя сообщения.

— Мама умрёт? — спросила Эмили.

Ковалёв присел перед ней.

— Врачи уже едут. Твоя мама сильная.

— Она сказала, что я должна спрятаться.

— Ты больше не будешь прятаться.

Джейсона вывели из комнаты. Он попытался пройти мимо меня, но остановился.

— Ты думаешь, что спас всех? — тихо сказал он. — Сара всё равно разрушит тебя. Она умеет делать это лучше всех.

— Замолчи, — ответил я.

— Спроси её, почему она не позвонила тебе раньше.

Эмили сжала мою руку.

— Не слушай его.

Я не слушал.

Но слова уже застряли внутри.

Через двадцать минут Ковалёв получил разрешение на обыск старого дома. Я остался в отделении, потому что Эмили нельзя было везти туда. Это были самые длинные сорок минут моей жизни.

Потом Ковалёв позвонил по громкой связи.

— Сара найдена. Жива. Сильное обезвоживание, ушибы, перелом запястья. Врачи стабилизируют её.

Эмили заплакала так тихо, будто боялась, что слезы тоже могут кого-то разозлить.

— Я хочу к маме.

— Скоро поедем, — сказал я.

— Она будет сердиться?

— Нет.

— А если она скажет, что это я виновата?

Я опустился перед дочерью на колени.

— Ты ни в чём не виновата. Ни в одном моменте.

В тот вечер Джейсон отказался от своего адвоката и потребовал другого. Новый защитник приехал утром, посмотрел материалы и через десять минут вышел в коридор.

— Я не могу представлять вас, — сказал он Джейсону.

— Вы обязаны.

— Нет. Не обязан помогать человеку, который угрожал свидетелю и пытался уничтожить доказательства.

— Вы не знаете всей истории.

— Я знаю достаточно.

К этому времени экспертиза подтвердила кровь Сары на блузке из бассейна. В мешках нашли её паспорт, телефон, документы на дом и диктофон. На диктофоне была последняя ссора супругов.

В полдень запись включили в отдельной комнате. Я сидел за стеклом вместе с Ковалёвым. Джейсон находился напротив динамика.

Из маленького устройства прозвучал его собственный голос:

— Если ты не подпишешь бумаги, Эмили останется в клетке.

Потом голос Сары:

— Андрей найдёт нас.

И снова Джейсон:

— Он всегда приходит слишком поздно.

Джейсон побледнел.

— Выключите это.

Ковалёв не двигался.

— Это ваши слова?

— Я был в ярости.

— Но это ваш голос?

Он закрыл лицо ладонями.

— Да.

Я смотрел на него через стекло и впервые не чувствовал желания ударить его. Только усталость. Огромную, тяжёлую усталость.

Он услышал себя со стороны.

И наконец понял, что сделал.

Сара провела в больнице две недели. В первый день она не узнала меня. На второй сжала мои пальцы и прошептала:

— Я пыталась остановить его.

— Ты остановила его тем, что спрятала запись.

— Я думала, что Эмили погибнет.

— Она жива.

Сара заплакала.

— Я должна была позвонить тебе раньше.

— Да.

Она закрыла глаза.

— Ты меня ненавидишь?

— Я ненавижу то, что мы позволили страху стать частью её детства.

Суд начался через четыре месяца. Джейсон признал вину в незаконном удержании, угрозах, нападении и попытке уничтожить доказательства. Его приговорили к длительному сроку, а дом Сары продали, чтобы оплатить лечение и адвокатов.

Я не пришёл на оглашение приговора.

Мне больше не нужно было видеть, как он падает.

Мне нужно было научиться жить, когда он больше не мог причинить нам вред.

Самым тяжёлым оказался не суд.

Самым тяжёлым был пустой задний двор.

Когда полиция разрешила забрать вещи, я приехал туда с Эмили. Вольер уже сняли, но на земле остались четыре ржавых следа от его ножек. Под голубым брезентом лежала её старая раскладушка. На ней — кукла без одного ботинка и рисунок, прижатый камнем.

Эмили подняла рисунок.

— Я нарисовала это до того, как меня заперли.

На бумаге был дом с двумя окнами. Из одного окна выходило солнце.

— Почему солнце только здесь? — спросил я.

— Потому что ты всегда зажигал свет в коридоре, когда я боялась.

Я не смог ответить.

Вместо этого забрал раскладушку и маленький медный свисток, который нашёл в ящике старого письменного стола. Сара подарила его мне много лет назад, ещё до рождения Эмили. Когда-то я свистел в него во дворе, и дочь бежала ко мне, смеясь.

Теперь свисток был покрыт пылью.

Я вытер его рукавом и убрал в карман.

Через полгода мы переехали в небольшой город у реки. Я устроился мастером в мастерскую по ремонту лодок. Утром пахло древесиной и маслом, днём гремели инструменты, а вечером мы с Эмили ходили за хлебом по улице, где никто не знал нашей фамилии.

Она снова начала рисовать.

На холодильнике появились дома, кошки, деревья и люди с огромными руками. Однажды она нарисовала клетку, но дверца на картинке была распахнута.

— Это ты? — спросил я.

— Нет, — сказала она. — Это я выпускаю себя.

Сара восстанавливалась медленно. Мы не вернулись к прежней жизни и не сделали вид, будто ничего не произошло. Она проходила лечение, училась говорить с Эмили и каждый раз спрашивала разрешения, прежде чем войти в комнату дочери.

Иногда Эмили соглашалась на короткий разговор.

Иногда нет.

И Сара принимала это.

Зимой выпал первый снег. Эмили надела красные варежки, сунула ноги в сапоги и выбежала во двор. Через минуту она вернулась, смеясь.

— Папа, смотри! Следы похожи на маленькие лодки.

— Тогда нам нужно построить флот.

— Настоящий?

— Самый настоящий.

Мы сделали из снега три кривых лодки, а потом пили какао на кухне. Эмили поставила рядом с кружкой свой рисунок. На нём не было ни клетки, ни бассейна.

Только река и два человека на берегу.

Однажды вечером пришло сообщение от Джейсона. Его писала не он, а сестра: «Он просит передать, что изменился. Хочет увидеть Эмили. Говорит, что всё ещё любит её».

Я долго смотрел на экран.

Потом ответил:

«Любовь не запирает детей. Встречи не будет».

Я удалил сообщение и положил телефон экраном вниз.

Эмили сидела на полу и раскрашивала солнце. Она подняла голову.

— Папа, ты опять грустный?

— Немного.

— Тогда свистни.

— Зачем?

— Чтобы я знала, где ты.

Я достал из ящика тот самый медный свисток. Он был потёртым, с маленькой вмятиной сбоку. Я поднёс его к губам и тихо свистнул.

Эмили рассмеялась и бросилась ко мне через комнату.