ЧАСТЬ 4

— Альма, нам нужно срочно поговорить. Результат не совпадает с тем, что вы считали правдой.

Я не сразу поняла его слова.

За окном палаты мигал жёлтый фонарь, а на столике рядом с моей кроватью лежал латунный жетон Матео. Я держала его между пальцами, пока врач, доктор Ньевес, просматривал бумаги.

— Что значит «не совпадает»?

— Отцовство не подтверждено. Ребёнок не Матео.

В комнате стало так тихо, что я услышала работу старого кондиционера.

Тереса закрыла рот ладонью.

— Тогда чей он?

Доктор посмотрел на меня.

— Нам нужно провести повторный анализ. Есть вероятность, что биологический отец — Самуэль Ортега.

Я рассмеялась. Не потому, что было смешно. Просто тело иногда выбирает звук, когда уже не знает, как выдержать боль.

— Нет.

— Альма, когда вы говорили, что Самуэль утверждал, будто ребёнок будет его, вы были уверены?

Я вспомнила бетонный потолок, лампу на аккумуляторе и его ладонь, лежавшую на моём животе.

«Он мой. Ты сама поймёшь».

Тогда я решила, что это бред человека, который хотел сломать меня. Но память, которую я прятала под страхом, вдруг поднялась со дна.

За три недели до поездки Самуэль приходил ко мне в консультационный кабинет. Он принёс полевую карту и попросил помочь с рационом для рабочих. Мы пили чай из бумажных стаканов. Потом он задержался, запер дверь и сказал, что любит меня.

Я отказала.

Через несколько дней я узнала, что беременна, и решила рассказать Матео. Самуэль узнал об этом раньше, чем я успела поговорить с мужем. Он сам написал Матео с моего телефона, пока мы были на празднике у матери.

Сообщение было коротким: «Я жалею, что вышла за тебя. Ребёнок не твой».

Матео увидел его утром.

Поэтому он приехал к Самуэлю в день исчезновения. Не чтобы бросить меня, а чтобы потребовать объяснений.

— Ты должна была сказать мне, — прошептала Тереса.

— Я собиралась. Я боялась, что вы решите, будто я разрушила семью.

Люсия подошла к кровати. В её руках был сложенный клетчатый платок Матео.

— Он знал о ребёнке, — сказала она. — Накануне он приехал ко мне и попросил сохранить это. Сказал, что хочет стать отцом, каким бы ни был результат.

Я взяла платок и прижала к лицу. От ткани пахло мятными леденцами и древесной пылью.

В этот момент в палату вошёл Рауль.

— Альма, Самуэль хочет говорить. Но не со мной. С тобой.

— Нет.

— Он сказал, что знает, где лежит вторая половина карты. Без неё поиски останков Матео могут занять недели.

Я встала. Ноги дрожали, живот тянуло, но я пошла в комнату для бесед.

Самуэль сидел за столом. На нём была та же рубашка, что и в коридоре, только воротник помялся. Перед ним лежал лист бумаги.

— Ты пришла.

— Говори о Матео.

— Я не хотел, чтобы он забирал тебя. Он собирался увезти тебя после свадьбы, а ты бы никогда не узнала, что ребёнок мой.

— Ты не имел права решать за меня.

— Я думал, если ты останешься со мной, всё станет правильным.

— Поэтому запер меня?

Он сжал губы.

— Я оставлял еду. Следил, чтобы ты не заболела.

— А потом убеждал, что я никому не нужна.

Самуэль посмотрел на бумагу.

— Там отмечен проход к штреку. Я покажу его, если ты подпишешь заявление, что не хочешь давать показания против меня.

Рауль резко шагнул к столу.

— Вы только что предложили ей сделку, связанную с сокрытием убийства.

Самуэль понял, что сам загнал себя в угол. На столе лежал лист, а рядом — карандаш с его отпечатками. Он не знал, что Рауль оставил дверь приоткрытой и в коридоре уже стояли Тереса, Люсия и Рохелио.

— Я просто хочу поговорить с Альмой, — сказал он.

— Ты снова пытаешься заставить меня молчать, — ответила я.

Рохелио положил ладонь на карту.

— Проход отмечен неправильно. Настоящая лестница начинается за водосборником. Я спускался туда мальчишкой.

Самуэль резко повернулся.

— Ты не знаешь, что говоришь!

— Знаю. И знаю, что Матео был ещё жив, когда ты ушёл.

Все замерли.

Самуэль побледнел.

— Это ложь.

— Он стучал по трубе, — продолжил Рохелио. — Три раза. Потом ещё три. Я хотел открыть штрек, но ты сказал, что внутри никого нет.

Люсия бросилась к двери.

— Ты слышал его живым?

Рохелио заплакал.

— Да. И всю жизнь буду помнить, что ушёл.

Спасатели нашли Матео до рассвета. Он лежал под каменным выступом, накрытый брезентом. Самуэль не убил его сразу: падение сломало ему ногу, а удар пришёлся в затылок. Рядом обнаружили флягу, почти полную воды. Матео прожил несколько часов и пытался добраться до трубы.

На камне возле его руки была нацарапана буква «А».

Моя буква.

Когда мне показали фотографию находки, я прикрыла глаза. Я не смогла увидеть мужа, но увидела эту царапину.

Самуэль получил обвинения за похищение, незаконное удержание и смерть Матео. Я не ходила на заседания. Мне не нужно было смотреть, как он пытается объяснить необъяснимое. Достаточно было его подписи на разрешении, чеков, карты и слов, которые он сам произнёс в комнате для бесед.

Но результат анализа изменил не только дело.

Ребёнок действительно оказался сыном Самуэля.

Я узнала это за два дня до родов.

Тереса спросила, хочу ли я записать его отцом в документы.

— Нет, — ответила я. — Но он будет знать правду о своём происхождении, когда станет достаточно взрослым.

— Ты не боишься, что он будет похож на него?

Я посмотрела на маленький снимок, который Люсия принесла из шахты. На нём Матео стоял у сосен, щурился от солнца и держал в руках ту самую нелюбимую серую кепку.

— Ребёнок не виноват в том, кто его отец.

Мальчик родился ночью, под резкий звон медицинского аппарата. Я назвала его Матео — не в честь крови, а в честь человека, который хотел любить его даже после страшного сообщения и чужой лжи.

Самуэль потребовал увидеть ребёнка.

Я согласилась на одну встречу, но только в присутствии Тересы и врача.

Он вошёл в комнату через два месяца после моего спасения. На нём была тюремная одежда, руки скованы впереди. Он выглядел меньше, чем я помнила.

Я держала сына на руках.

— Его зовут Матео, — сказала я.

Самуэль смотрел на ребёнка, не решаясь поднять взгляд.

— Он мой?

— По крови — да.

Он протянул руки, но я не отдала ему мальчика.

— Отцовство — это не право войти в комнату. Это то, что ты делал каждый день, когда мог выбрать иначе.

Самуэль заплакал.

Не громко. Без просьб. Просто уткнулся лбом в связанные руки.

Я не простила его.

Но и не позволила ему забрать у ребёнка имя. В свидетельстве записали: Матео Вильясеньор. Фамилию отца я не дала ему, потому что имя должно было принадлежать тому, кто не смог его растить, но всё равно оставил для него воду, надежду и букву на камне.

Через несколько дней я вернулась в горы вместе с Люсией и Рохелио. Мы приехали к старому штреку, где нашли мужа. Я принесла маленькую жестяную коробку с больничным браслетом сына и положила её возле сосны.

Люсия держала тот самый клетчатый платок.

— Матео хотел стать отцом, — сказала она.

— Он им стал, — ответила я.

Снизу, из переносной рации, донёсся голос спасателя:

— Мы нашли ещё одну отметку на стене. Похоже на букву.

Я посмотрела туда, где тёмный вход в шахту уходил под гору.

— Какую?

В рации зашипело, а потом прозвучало:

— «А». И рядом цифра девять.

Я знала, что это означало: Матео успел считать удары, пока ждал помощи.

Девять — столько дней мы были женаты, когда исчезли.

Я прижала сына к груди, и он сжал пальцами край клетчатого платка.