ЧАСТЬ 4

Звонок продолжался, а Томас смотрел на экран так, будто там появилось лицо человека из могилы.

— Ответь, — сказала я.

— Мама, я не могу.

— Можешь. И должен.

Он провёл ладонью по разбитой губе. На пальцах выступила кровь.

— Счёт открыт на имя женщины, которая умерла вчера утром, — сказал Томас. — Это мать Элли.

Элли резко дёрнулась.

— Замолчи.

— Ты сказала, что она подписала заявление до смерти.

— Замолчи, Томас!

Доктор Альварес крепче прижал Мейсона к груди. Монитор рядом с каталкой мерно отсчитывал удары сердца, и каждый короткий сигнал казался мне ударом молотка.

— Сын, включи громкую связь, — попросила я.

— Мама…

— Включи.

Он нажал кнопку.

Женский голос из телефона произнёс:

— Господин Расселл, нам необходимо подтвердить личность получателя средств. Документы были поданы после смерти госпожи Уитмор. Это уголовное нарушение условий пожертвования.

Элли шагнула к телефону.

— Это ошибка. Моя мать была жива, когда подписывала бумаги.

— Тогда почему свидетельство о смерти выдано за сутки до даты подписи? — спросил голос.

Элли застыла.

Джозеф Миллер медленно поставил пакет на стол.

— Потому что она использовала старый планшет матери, — сказал он. — Я видел его в аптеке. Элли попросила меня установить туда приложение для подписи.

— Ты врёшь, — прошипела Элли.

— Нет. Я просто больше не хочу каждую ночь вспоминать, как Мейсон переставал плакать после твоих капель.

Томас закрыл глаза.

Я не знала, кого мне хотелось ударить сильнее — Элли, которая делала это с ребёнком, или собственного сына, который видел достаточно, чтобы понять, но слишком долго боялся действовать.

Доктор Альварес передал Мейсона другой медсестре.

— Его повезут в палату интенсивного наблюдения. Мать ребёнка должна оставаться здесь и отвечать на вопросы.

Элли рванулась к каталке.

— Это мой сын!

Мара встала перед ней.

— Вы не прикоснётесь к нему.

— Хелен, скажи им! — Элли обратилась ко мне с неожиданной мягкостью. — Ты же понимаешь, я хотела только помочь. Томас ничего не умеет. Он бы не справился. Я одна держала эту семью.

Её голос дрогнул, и на миг передо мной возникла не женщина из больничной палаты, а испуганная молодая мать, которая когда-то показывала мне фотографии будущей детской.

Потом я вспомнила тетрадь.

«Сорок капель. Не просыпался два часа».

— Ты держала не семью, — сказала я. — Ты держала ребёнка в сонном состоянии.

Элли отвернулась.

В коридоре появились двое сотрудников службы защиты детей. Они не кричали и не размахивали бумагами. Один из них спокойно попросил у Томаса телефон, второй — документы Мейсона.

Томас отдал всё без сопротивления.

— Мама, я понимаю, если ты больше не хочешь меня видеть, — сказал он.

— Сейчас речь не обо мне.

— Я должен был остановить её раньше.

— Да.

Он кивнул, словно ожидал именно этого.

— Я подписал бумаги. Я отдавал ей доступ к счёту. Я думал, что если соглашусь, она не тронет тебя.

— А она всё равно приехала за ребёнком.

— Потому что поняла, что ты увидела следы.

Он достал из кармана маленькую металлическую коробочку. На крышке был выгравирован выцветший жёлтый жираф — такой же, как игрушка в квартире.

— Это лежало в сумке Мейсона, — сказал Томас. — Внутри копии всех назначений и письмо от Элли. Я хотел передать его тебе, но испугался.

Я взяла коробочку. Она была тёплой от его ладони.

— Почему не отдал сразу?

— Потому что она сказала, что у неё есть человек, который подтвердит: я сам вредил сыну.

— А есть?

— Нет. Она придумала.

— Но ты всё равно поверил.

Он посмотрел на дверь, за которой увозили Мейсона.

— Я поверил не ей. Я поверил собственному страху.

Эти слова не оправдывали его. Но впервые за весь день в них не было попытки спрятаться.

Через два часа доктор Альварес вышел из палаты интенсивного наблюдения. На его маске осталась вмятина от резинки, а в руке он держал лист с результатами первичных анализов.

— Опасное вещество обнаружено, — сказал он. — Концентрация уже снижается. Мейсон реагирует на лечение.

У меня подкашивались ноги.

— Он будет жить?

— Мы делаем всё необходимое. Но ближайшая ночь важна.

Томас прижал ладони к лицу.

Я положила руку ему на плечо, хотя ещё не знала, заслужил ли он это прикосновение.

— Ты войдёшь к нему только вместе со специалистом, — сказала я. — И расскажешь всё, что знаешь.

— Я расскажу.

— Не ради себя.

— Ради него.

В это время из соседнего кабинета донёсся крик Элли. Она требовала вернуть ей розовую папку, утверждала, что Джозеф украл лекарства, и обвиняла Томаса в краже денег. Но её собственные бумаги уже лежали перед сотрудниками службы защиты детей.

На последней странице обнаружилась подпись, поставленная не Томасом, а Элли.

Она сама указала в заявлении, что Мейсон «регулярно нуждается в седативной терапии дома».

Этой одной фразы хватило, чтобы рухнула вся выстроенная ею история о редком заболевании.

Деньги фонда заморозили. Квартиру опечатали для проверки. Джозеф передал копии аптечных накладных и согласился дать показания. Он не стал героем, когда бросился спасать ребёнка. Он просто наконец перестал помогать взрослым прятаться за маленьким телом.

Элли увели не в наручниках, а между двумя сотрудницами, пока она продолжала повторять, что все неблагодарные и ничего не понимают.

У лифта она остановилась и посмотрела на меня.

— Хелен, ты разрушила мою семью.

Я ответила не сразу.

— Нет. Я принесла в больницу твою тайну.

Она отвернулась первой.

Под утро Томаса пустили к Мейсону. Я стояла за стеклом, пока он медленно опускался на стул возле кроватки. На его запястье всё ещё была засохшая кровь, а рядом с пальцами лежала та самая коробочка с жёлтым жирафом.

Мейсон пошевелил рукой.

Томас не прикоснулся к нему сразу. Он ждал разрешения медсестры, словно теперь каждое движение нужно было заслужить.

— Можно? — спросил он.

— Можно, — ответила медсестра.

Он осторожно коснулся пальца сына.

Мейсон сжал его.

Томас заплакал беззвучно.

Я смотрела на них и понимала: спасти ребёнка было только первой частью. Второй стало решение, что делать с человеком, который слишком поздно выбрал правду.

Я не забрала Томаса домой и не сказала, что всё прощаю. Он должен был отвечать на вопросы, подписывать документы и каждый день доказывать, что способен быть отцом не на словах. Я согласилась остаться рядом с Мейсоном, но поставила условие: ни одного решения о лечении без врача, ни одной закрытой от меня комнаты и ни одной тайны, прикрытой фразой «так будет лучше».

Когда рассвело, доктор Альварес вышел к нам с обновлёнными анализами.

— Мейсон открыл глаза, — сказал он.

Томас встал так резко, что стул отъехал по плитке.

Я вошла вместе с ним.

Мейсон лежал под тёплым одеялом, маленький, бледный, но живой. На его груди мерцал датчик, а на пальце светился красный огонёк пульсометра.

Томас наклонился к нему.

— Папа здесь, — прошептал он.

Мейсон едва слышно задышал глубже.

Я достала из кармана металлическую коробочку и положила её на столик рядом с кроватью. Жёлтый жираф на крышке поймал свет лампы.

— Оставь её здесь, — сказала я Томасу.

— Зачем?

— Чтобы каждый раз, когда ты захочешь промолчать, ты сначала увидел, для кого должна звучать правда.