ЧАСТЬ 4

— …они указали детей как созаемщиков, — договорил Андрей.

Я не сразу поняла смысл его слов.

Софийка заплакала в кроватке. Марк зашевелился у меня на руках, зацепившись пальцами за ворот халата.

— Детей нельзя указать созаемщиками, — сказал отец.

— Можно, если кто-то внес их данные в заявку, — ответил Андрей. — Я думал, это будет временная формальность.

— Ты внес паспортные данные наших детей в кредитный договор? — спросила я.

Он поднял на меня глаза.

— Мне нужны были деньги.

Эта фраза оказалась страшнее любого признания.

Не «я ошибся». Не «я испугался». Просто: мне нужны были деньги.

Отец позвонил в банк прямо из гостиной. Я слышала его спокойный голос, пока Андрей сидел, сжав локти между коленями. Марина стояла у стены и теребила ремешок своей сумки. На ее запястье краснел след от пальцев.

— Нет, — сказал отец в телефон. — Моя дочь не подписывала согласие. Нет, дети не могли дать согласие. Да, у меня есть документы, подтверждающие подделку.

Андрей вскочил.

— Если вы остановите сделку, они заберут все!

— Они уже забрали у тебя все, что ты мог им отдать, — ответил отец.

— Вы не понимаете! Я вложился в дело. Я должен был вернуть деньги к концу месяца.

Я повернулась к нему.

— В какое дело?

Он молчал.

Марина заговорила вместо него:

— Он открыл закрытый зал для ставок. Сначала говорил, что это инвестиция. Потом проиграл деньги. Потом взял новые.

Я вспомнила, как Андрей последние месяцы часто выходил на балкон с телефоном. Как закрывал экран, когда я подходила. Как говорил, что у него рабочие совещания до полуночи.

— Ты проиграл деньги на ставках? — спросила я.

— Я мог вернуть их.

— Поэтому украл деньги на операцию Марка?

— Я не крал!

Он шагнул ко мне.

— Я собирался все исправить. Я хотел, чтобы ты ни о чем не узнала.

— Ты собирался оставить меня без квартиры и забрать детей.

— Я хотел начать заново.

— С Мариной?

Марина опустила голову.

— Я думала, он действительно разводится. Он говорил, что вы давно чужие люди.

Я посмотрела на нее. В ней не было той уверенной женщины с пляжного видео. Передо мной стоял человек, которого тоже использовали, хотя это не отменяло ее участия.

— Ты знала, что у нас дети болеют?

— Знала.

— И все равно поехала с ним?

Марина закрыла глаза.

— Я думала, что он оставил тебя с родственниками. Он сказал, что ты сама настояла, чтобы он уехал.

Я коротко усмехнулась.

— Он всем говорит удобную версию.

Внизу хлопнула дверца автомобиля. Потом еще одна. Андрей побледнел и посмотрел на телефон.

— Они приехали.

— Кто? — спросила я.

— Те, кому я должен.

Отец встал между ним и коридором.

— Ты никуда не пойдешь.

— Если они увидят вас, станет хуже.

— Хуже уже было, — сказал я? Нет, я сама услышала свой голос и поняла, что говорю без дрожи. — Ты оставил детей в больнице ради пляжа. Украл деньги на лечение. Подделал мою подпись. Вписал младенцев в кредит. Что именно должно стать хуже?

Андрей посмотрел на меня так, будто впервые увидел не уставшую женщину в пятнистой футболке, а человека, который может закрыть перед ним все пути.

В дверь постучали.

Три раза.

Марина вздрогнула.

— Я вызову их сама, — сказала она.

— Не надо, — прошептал Андрей.

— Ты хотел, чтобы я отвечала за твои решения. Теперь я отвечу только за свои.

Она открыла дверь не полностью, а оставила цепочку. За ней стояли двое мужчин. Отец спокойно сообщил, что документы переданы в банк и любая попытка войти в квартиру будет зафиксирована. Мужчины переглянулись и ушли вниз, не сказав ни слова.

Андрей сполз на стул.

Я отнесла Марка в детскую, уложила рядом с Софийкой и вернулась в гостиную. На столе лежала папка с его подписью, банковские выписки и заявление Марины.

— Ты уйдешь сегодня, — сказала я.

— Мне некуда.

— Это не моя проблема.

Он посмотрел на детей через приоткрытую дверь.

— Я их люблю.

— Любовь не оставляет ребенка с температурой, чтобы сфотографироваться у бассейна.

— Я был в панике.

— Ты был в отпуске.

Он опустил голову.

Отец предложил ему одну вещь: подписать добровольное соглашение о передаче мне квартиры, признать долг перед счетом Марка и отказаться от доступа к общим средствам. Взамен я не стала требовать немедленного выселения через приставов и дала ему неделю, чтобы найти жилье и работу.

Андрей долго смотрел на бумаги.

— Ты хочешь оставить меня ни с чем.

— Я хочу, чтобы ты перестал оставлять ни с чем нас.

Он подписал первый лист. Потом второй. На третьем рука у него задрожала.

— Марина, ты тоже подпишешь?

Она покачала головой.

— Я уже подписала свое заявление.

— Ты уничтожила меня.

— Нет, Андрей. Это сделал не я.

Утром он уехал с одной сумкой. Его белая футболка была помята, на рукаве осталось пятно детской смеси: ночью Софийка проснулась, и он впервые за полгода сам взял ее на руки. Она плакала у него на плече, пока я готовила смесь. Он держал ее неловко, словно ему дали чужого ребенка.

— Почему она не замолкает? — спросил он.

— Потому что ей страшно.

— Я не знаю, что делать.

— Вот теперь ты знаешь, каково это.

Он посмотрел на дочь и тихо сказал:

— Я не хотел быть таким отцом.

— Но стал им.

В дверях он остановился.

— Можно мне приходить к детям?

Я ответила не сразу.

— Только когда ты перестанешь приходить к ним как к доказательству, что все еще имеешь право на эту семью.

Он кивнул и ушел.

Марина осталась в коридоре. Она сняла с запястья тонкий браслет, тот самый, который видела на видео у бассейна, и положила его на тумбу.

— Я верну деньги, — сказала она.

— Ты не обязана спасать меня.

— Я не спасаю тебя. Я возвращаю то, что помогла у тебя украсть.

Отец договорился с банком: заявление о подделке остановило оформление, а средства на лечение Марка удалось вернуть частично. Остальное Андрей начал выплачивать из зарплаты, которую получил после увольнения из компании. Его начальник узнал о поддельной доверенности раньше, чем Андрей успел придумать новую версию.

Он потерял работу, машину и право распоряжаться общим счетом. Но самое тяжелое для него случилось не в банке.

Через неделю он пришел на встречу с детьми без дорогого парфюма и без телефона в руке. Принес не игрушки, а расписание приема лекарств, которое сам переписал крупными буквами.

— Я выучил, — сказал он.

Я проверила его.

— Когда ингаляция у Софийки?

— В восемь вечера. Если кашель усилится — раньше, но не чаще, чем разрешил врач.

— На какой ноге повязка у Марка?

— На правой. На левой был отек, но врач сказал следить за правой из-за положения стопы.

Он ответил правильно.

Я не почувствовала ни радости, ни жалости. Только осторожное удивление.

— Ты можешь посидеть с ними час, — сказала я.

— А ты?

— Я пойду в клинику и оплачу консультацию Марка.

Он кивнул.

Я достала из кармана маленькую папку с расписанием и протянула ему. На обложке была наклейка с желтой луной — такая же, как на переноске.

— Не потеряй.

— Не потеряю.

Когда я вернулась, Марк спал у него на груди, а Софийка сжимала пальцами край его рубашки. Андрей сидел неподвижно, боясь пошевелиться. На столе рядом лежал подписанный документ о квартире.

Он поднял глаза.

— Елена, я понимаю, что ты никогда не простишь меня.

— Я не знаю, что будет дальше.

— Ты все равно дала мне увидеть их.

— Это не подарок тебе. Это их право знать отца, если он научится быть им.

Он взглянул на сына.

— А если я не смогу?

— Тогда ты хотя бы перестанешь делать вид, что смог.

Андрей опустил взгляд на расписание. В этот момент Софийка дернула его за ворот, и желтый брелок на переноске тихо звякнул.

Он вздрогнул, но не отстранился.

Я смотрела, как он учится держать собственного ребенка, и думала не о возвращении мужа, не о мести и не о квартире.

На столе лежала его подпись под документом, а рядом — список лекарств, написанный его рукой.