ЧАСТЬ 4

…Судья ещё держала трубку у уха, когда я увидела, как отец перестал дышать.

Не Мерсер.

Не мать.

Чарльз Грант смотрел на меня так, будто услышал не имя, а приговор, который уже нельзя отменить.

— Кто это? — спросила я.

Судья положила трубку.

— Ной сказал врачу: «Позвоните моей сестре. Она знает, кто такой доктор Кинкейд».

Мерсер резко опустился на стул.

— Это невозможно.

Я знала фамилию.

Доктор Эдвард Кинкейд был финансовым советником моего деда. После смерти деда он исчез из семейных документов, хотя именно он готовил первоначальные условия трастового фонда Ноя.

Я повернулась к отцу.

— Ты сказал, что Кинкейд умер.

Чарльз провёл ладонью по лицу.

На пальце у него блеснул перстень с гербом компании. Камень в оправе был треснут после удара о край стола.

— Он не умер, — прошептал отец.

Вивиан закрыла глаза.

— Чарльз, прекрати.

— Нет, — сказал я. — Теперь ты расскажешь всё.

Судья ударила ладонью по столу.

— Все остаются на местах. Томас, вы продолжите объяснение. Подполковник Грант, отправляйтесь к брату только после того, как я обеспечу его возвращение под защиту суда.

— Я не могу сидеть здесь, пока он в больнице.

— Можете. Иначе ваши родители получат именно то, чего добивались: доказательство, что вы действуете без контроля.

Слова ударили точнее кулака.

Я осталась.

Томас достал из кармана связку ключей. На одном висела маленькая деревянная пластинка с номером гаража.

— Утром я нашёл Ноя в подсобном помещении клиники. Он сам позвал меня через вентиляционную решётку. Сказал, что Мерсер перевёз его ночью, потому что в комнате был мужчина по имени Кинкейд.

— Почему вы не забрали его сразу? — спросила я.

Томас сжал ключи.

— Я пытался. Но мальчик сказал, что у него есть копия документа, который они искали. Он спрятал её в моей машине и велел доставить сюда.

Он передал судье тонкую папку.

Внутри лежал лист с печатью моего деда.

На нём было написано, что Ной получает наследство не просто после достижения совершеннолетия. Его средства нельзя использовать ни для займов, ни для бизнеса семьи. Единственным человеком, имеющим право временно заменить управляющих, была я.

Но внизу стояла приписка.

Если Эйвери Грант будет признана недееспособной или отсутствующей, управление переходит независимому хранителю фонда.

Имя хранителя: Эдвард Кинкейд.

Я посмотрела на Мерсера.

— Вы хотели признать меня нестабильной, чтобы передать фонд Кинкейду.

Он молчал.

— А затем Кинкейд должен был списать долги вашей фирмы за счёт Ноя, — продолжила я.

Отец встал.

— Я не знал, что Кинкейд собирается забрать всё.

— Ты подписал документы.

— Я думал, он спасёт компанию.

Вивиан прошептала:

— Мы должны были вернуть деньги.

— Два миллиона четыреста тысяч долларов? — спросила я. — Из каких денег?

Она посмотрела на Ноя отсутствующим взглядом, будто мальчик был не ребёнком, а строкой в бухгалтерской книге.

И тогда я поняла то, чего не видела все эти годы. Родители не хотели моей опеки ради семьи. Они хотели, чтобы я приехала, сорвалась, толкнула Мерсера и сама дала им последний аргумент.

Судья тоже это поняла.

— Господин Грант, вы намеренно провоцировали свою дочь?

Отец побледнел.

Мерсер дёрнул головой.

— Это нелепо.

— Томас, — сказала судья, — вы слышали разговор перед заседанием?

Водитель посмотрел на Чарльза.

— Да. В коридоре он сказал господину Мерсеру: «Дай ей сорваться, и Ной останется у нас ещё на год».

У отца задрожала рука.

Я почувствовала не торжество, а усталость. Мне хотелось только одного — увидеть Ноя живым и самому услышать его голос.

Через двадцать минут пристав сообщил, что мальчика нашли в служебном гараже рядом с больницей. Он сидел в машине Кинкейда, а рядом лежал чемодан с документами фонда.

Кинкейд пытался уехать, но Ной вытащил ключи и выбросил их в ливневую решётку. Именно поэтому врачи нашли его раньше, чем он успел исчезнуть.

Когда Ноя привели в зал, он был бледным, в слишком большой больничной кофте. На запястье у него остался красный след от пластиковой ленты, которой ему закрепили медицинскую карту.

Я опустилась перед ним на колени.

— Ты цел?

— Теперь да.

— Я должна была приехать раньше.

— Ты приехала, — сказал он. — Только выглядишь ужасно.

Я засмеялась, хотя глаза защипало.

— Это всё из-за твоего адвоката.

— Он сам схватил тебя?

— Сам.

Ной посмотрел на Мерсера.

— Тогда он глупее, чем выглядит.

Томас отвернулся, скрывая улыбку.

Судья временно отстранила родителей от управления фондом и назначила независимую финансовую проверку. Кинкейд был задержан по отдельному распоряжению из-за попытки вывезти документы и ребёнка. Мерсер лишился права представлять семью и остался в зале до прибытия комиссии по профессиональным нарушениям.

Но самое неожиданное произошло не с ними.

Чарльз попросил разрешения поговорить с Ноем наедине.

Ной посмотрел на меня.

— Я не хочу.

— Тогда не обязан.

Отец опустил голову.

— Я не прошу прощения, — сказал он. — Я знаю, что это слишком мало. Я хочу отдать тебе свою долю в компании, чтобы закрыть хотя бы часть ущерба.

Мать резко повернулась к нему.

— Ты не можешь этого сделать.

— Могу. И должен.

— Нас разорят.

— Нас уже разорили. Мы просто делали вид, что это не произошло.

Он снял с пальца треснувший перстень и положил его на стол перед судьёй.

— Продайте всё, что можно. Верните деньги мальчику.

Я не ожидала услышать это. Чарльз не стал добрым человеком за одну минуту. Он не заслужил моего доверия. Но впервые его решение стоило ему того, ради чего он столько лет заставлял всех молчать.

Ной взял меня за рукав.

— Я хочу, чтобы документы фонда хранились не у тебя.

Я посмотрела на него.

— Почему?

— Потому что ты снова уедешь. А я не хочу, чтобы всё зависело от одного человека.

Он говорил тихо, но уверенно. Не как ребёнок, которого нужно спасать. Как человек, которого слишком долго не спрашивали.

Я кивнула.

— Тогда создадим совет. С независимым бухгалтером, учителем и Томасом.

Томас поднял брови.

— Я всего лишь водитель.

— Вы единственный взрослый, который привёз правду, когда остальные привезли ложь, — сказала судья.

Ной достал из кармана свой жетон. Тот самый, который я считала потерянным.