ЧАСТЬ 4 — Я очнулась в объятиях незнакомца после выстрела, а его спокойные слова заставили охрану у двери побледнеть

ЧАСТЬ 4

Моя мать была мертва уже три года.

Я сама выбрала ей платье для похорон, сама держала урну, сама подписывала бумаги в крематории. Но Карло смотрел на меня так, словно только что назвал живого человека.

— Вы лжёте, — сказала я.

— Хотел бы.

Лоренцо выхватил телефон у него из руки.

— Где она?

— На старом вокзале. В шкафчике семь. И она не одна.

Снаружи завыла сирена. Не полицейская — длинная, низкая, принадлежащая частной охране Беллини. В коридоре загремели шаги. София прижала ладонь к боку Томмазо, а я почувствовала, как ключ впивается в кожу.

— Моя мать умерла в клинике Святой Марии, — сказала я. — Я видела свидетельство.

— Свидетельство подписал врач, который получал деньги от Карло, — ответил Лоренцо. — Мария Маркетти исчезла в тот день, когда поняла, что за вами начали следить.

У меня подогнулись колени.

— Вы знали, что она жива?

— Я знал, что она пыталась выжить.

— Где она была все эти годы?

Лоренцо посмотрел на Томмазо.

— В монастырском приюте за пределами города. Под другим именем. Она не могла приехать к вам, пока Карло искал журнал.

— А теперь приехала?

— Потому что вы оказались в центре этой войны.

Карло усмехнулся, но улыбка была натянутой.

— Вы всё ещё верите им? Они прячут вас в доме убийцы и рассказывают сказки о воскресшей матери.

Я подошла к нему. Плечо горело, но голос звучал ровно.

— Тогда почему вы испугались, услышав её имя?

Он не ответил.

Лоренцо приказал водителю готовить машину. София осталась с Томмазо, а я, Лоренцо и Карло поехали к вокзалу. Дорога заняла двадцать минут. Город просыпался: продавцы раскладывали хлеб, трамваи скользили по мокрым рельсам, у газетного киоска старик держал над головой газету, защищаясь от снега.

Карло сидел напротив меня, его запястья были стянуты кожаным ремнём охранника.

— Если мать действительно жива, — сказал он, — она ненавидит Лоренцо.

— Почему?

— Потому что он попросил её исчезнуть.

Лоренцо смотрел на улицу.

— Я попросил её выбрать жизнь дочери.

— Ты выбрал за неё, — процедил Карло.

Это прозвучало неожиданно. Я повернулась к Лоренцо.

— Это правда?

Он не стал оправдываться.

— Да. Я запер вашу мать в безопасном доме и сказал, что вы умрёте, если она вернётся. Я ошибся. Она потеряла дочь, а вы потеряли мать.

Слова не смягчали боль. Они делали её настоящей.

У старого вокзала пахло углём и мокрой ржавчиной. Мы спустились на платформу, которой давно не пользовались. Лампочка под навесом мигала, а в конце коридора стояли семь металлических шкафчиков.

Третий был распахнут. Седьмой заперт.

Рядом стояла женщина в тёмном шерстяном пальто. Её волосы стали почти белыми, но я узнала наклон головы и тонкую линию подбородка.

Мама.

Я остановилась в трёх шагах от неё.

Она тоже не двигалась.

— Елена, — сказала она.

Моё имя в её голосе прозвучало так, будто его произнесли из глубины колодца.

— Ты умерла.

— Я знаю.

У меня задрожали пальцы.

— Почему ты позволила мне так думать?

— Потому что каждый человек, которого я любила, становился для Карло рычагом. Твой отец погиб. Лоренцо спрятал меня. А ты осталась единственным человеком, до которого он не добрался.

— Он добрался вчера.

Мама закрыла глаза.

— Поэтому я открыла шкафчик.

Она достала из кармана второй ключ. На нём была такая же красная лента, только выцветшая почти до розового.

Карло рванулся вперёд.

— Отдайте мне журнал!

Охранник Лоренцо удержал его за плечо.

— Ты слышал, что сказала моя дочь? — спросил Карло.

Мама посмотрела на него.

— Я слышала всё, что ты сказал своему отцу в ту ночь, когда убил Антонио.

Карло замер.

— Ты была там?

— В машине за гаражом. Антонио вытащил меня из багажника и велел бежать. Он умер у меня на руках.

Лоренцо опустил оружие. Его лицо стало серым.

— Почему ты никогда не говорила?

— Потому что ты уже решил спрятать меня. А потом решил спрятать Елену. Все вы называли это защитой, когда на самом деле просто отнимали у нас право выбирать.

Мама вставила ключ в замок. Внутри лежали три тонкие тетради, конверт с фотографиями и бухгалтерская книга с тёмной кожаной обложкой.

Карло дёрнулся так резко, что охранник едва удержал его.

— Ты не понимаешь, что там, — сказал он мне. — Там погибнут все.

— Возможно, — ответила я. — Но не от твоего приказа.

В бухгалтерской книге были платежи Карло чиновникам, врачам и людям, которые устраняли свидетелей. На последней странице стояла подпись, сделанная не чернилами, а кровью: «Я, Карло Беллини, подтверждаю, что заказал нападение на Елену Маркетти и смерть Антонио Маркетти».

— Он подписал это сам? — спросила я.

Мама кивнула.

— Твой отец заставил его признаться. Но запись не успела попасть к нужному человеку.

Лоренцо взял книгу и закрыл её.

— Теперь попадёт.

Карло засмеялся. Нервно, почти безумно.

— Ты думаешь, семья позволит тебе отдать это? Ты потеряешь всё.

— Именно поэтому я отдам, — сказал Лоренцо.

Мы вернулись в дом к полудню. В большой столовой уже собрались люди Беллини: старые партнёры, владельцы складов, управляющие портом. На длинном столе лежали бухгалтерская книга, журнал Антонио и папка из моей сумки. В папке оказался список врачей, которым платили за подмену медицинских заключений. Среди фамилий я увидела имя заведующего хирургией Святой Агнессы.

Вот почему меня пытались убить.

Я не случайно нашла папку. Накануне ночью, после операции, я заметила несоответствие в карте умершего племянника Лоренцо. Настоящая причина смерти была подменена. Я положила копию в сумку, чтобы утром передать главному врачу. Карло узнал об этом и решил, что я видела слишком много.

Лоренцо поднялся во главе стола.

— С сегодняшнего дня мои люди не выполняют приказы Карло. Все счета закрываются. Всё имущество, полученное через шантаж, передаётся тем, у кого его отняли.

— А если они не согласятся? — спросил один из мужчин.

Мама положила бухгалтерскую книгу перед ним.

— Тогда книга уйдёт тем, кто умеет читать такие страницы.

Никто не спросил, кому именно. В этой комнате все поняли.

Карло смотрел на отца.

— Ты выберешь её вместо меня?

Лоренцо долго молчал.

— Я выберу тех, кого слишком долго заставлял платить за мои решения.

Карло отвернулся, но охранники уже вели его к выходу. Он потерял не только власть. Он потерял уверенность, что отец прикроет его даже после смерти.

Томмазо прожил ещё достаточно, чтобы подписать показания и передать оригиналы записей тем, кто мог использовать их законно. София отправила меня обратно в Святую Агнессу после того, как моё плечо зажило. Я дала показания против заведующего и настояла, чтобы имя моего отца внесли в архив больницы не как имя погибшего водителя, а как имя человека, который спас пациентов, которых никто не хотел спасать.

Мама переехала в маленькую квартиру рядом с больницей. Мы не стали изображать, будто шестнадцать лет исчезли. Иногда она не знала, что сказать. Иногда я не могла войти к ней без злости. Но мы начали с простого: по воскресеньям она приносила мне суп, а я показывала ей фотографии из операционной.

Лоренцо отказался от дома и передал его под клинику для тех, кто не мог оплатить лечение. Он оставил себе только комнату над гаражом, где когда-то прятал Антонио. Треснувшие часы он носил до последнего дня.

Однажды вечером я принесла ему согнутый брелок скорой помощи. Он лежал у меня на ладони, металл всё ещё был помят пулей и ударом о землю.

— Возьмите, — сказала я. — Вы спасли меня. Но это принадлежало моей работе, а не вашей войне.

Лоренцо посмотрел на брелок и покачал головой.

— Нет. Оставьте его себе.

— Почему?

— Потому что в ту ночь вы всё равно поехали бы на следующий вызов. Даже если бы знали, кто ждёт вас у ворот.

Я сжала брелок.

— Это не храбрость.

— Знаю, — ответил он. — Поэтому она и настоящая.

Через неделю я снова вышла во двор Святой Агнессы после ночной операции. В кармане халата лежал старый латунный ключ с красной лентой. Он больше не открывал шкафчик на вокзале. Но я не выбросила его.

Из приёмного покоя донёсся крик санитаров: привезли мужчину с огнестрельным ранением. Я уже повернулась к дверям, когда заметила на каталке металлическую бирку с номером семь.

Мама стояла у окна коридора и смотрела на меня.

— Ты уверена? — спросила она.

Я поправила согнутый брелок на кармане.

— Он ещё жив.

И побежала туда, где чужое сердце всё ещё ждало, чтобы его не бросили.