ЧАСТЬ 4 — Я вернулся в Сеговию проверить помощь родителям, но после одной фразы брата его улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

…Я посмотрел на часы. До закрытия оставалось сорок минут.

Серджио встал передо мной.

— Ты никуда не поедешь.

— Отойди.

— Ты не понимаешь, что подписал отец.

— Зато ты понимаешь. И именно поэтому боишься.

Отец попытался подняться, но ноги его не послушались. Я подхватил его под локти. Под тонкой рубашкой кости казались слишком хрупкими.

— Езжай, сын, — сказал Томас. — Я ждал девять лет. Ещё один вечер ничего не изменит.

— Изменит, — прошептела Кармен. — Мы больше не будем ждать в темноте.

Я вызвал такси. Донья Роса осталась с родителями, а Серджио двинулся за мной к выходу.

— Я поеду с тобой.

— Нет.

— Это касается нашей семьи.

— Ты сам сделал так, чтобы она распалась.

Он схватил меня за рукав. В этот момент из кухни донёсся звон разбитой тарелки. Серджио обернулся, и я вырвался.

На улице уже темнело. Фонари отражались в лужах у каменной стены, а в воздухе пахло углём и мокрой шерстью. Такси тронулось, когда брат выбежал на крыльцо.

Он не кричал.

Он просто стоял, сжимая в руке одну из фальшивых писем.

В нотариальной конторе на улице Хуана Браво меня встретила женщина лет шестидесяти с узким лицом и серебряными очками. На столе лежала толстая папка, перевязанная бечёвкой.

— Меня зовут Элена Маркос, — сказала она. — Ваш отец пришёл сюда шесть лет назад. С ним была донья Роса.

— Почему я ничего не знал?

— Потому что он просил сообщить вам только в том случае, если обнаружится злоупотребление доверенностью.

Я провёл пальцами по краю папки. На картоне осталась пыль.

Элена развернула документ.

Томас передавал мне право на дом и все средства, которые должны были поступить от страховой выплаты после его смерти, но с одним условием: деньги нельзя было забрать себе. Они предназначались для восстановления дома и создания в нём небольшого центра дневного ухода для пожилых людей.

Я перечитал строку дважды.

Моя компания как раз занималась помощью на дому. Отец знал, чем я живу, даже если Серджио убедил его, что сын забыл семью.

— Он хотел вернуть вам место, где вы выросли, — сказала Элена. — Но потом узнал о долгах Серджио и попросил спрятать документ.

— Почему не рассказал мне?

— Потому что Серджио сказал ему, что вы разорены и не переживёте ещё одного требования. Ваш отец поверил не брату. Он поверил своей вине.

В папке лежало ещё одно заявление. Томас требовал немедленной проверки всех операций по доверенности и отмены полномочий Серджио. Рядом была записка, написанная дрожащей рукой: «Если Альваро приедет, пусть сам решит, что делать с домом. Только не отдавайте его тому, кто превратил заботу в спектакль».

Я закрыл глаза.

Всё это время отец не защищал Серджио. Он пытался не дать мне узнать, что брат украл у нас обоих.

Телефон зазвонил. На экране было имя матери.

— Альваро, приезжай скорее, — сказала она. — Серджио заперся в твоей комнате. Он ищет какие-то бумаги.

— Где отец?

— На кухне. Донья Роса рядом.

Я сорвался с места.

Когда я вернулся, дверь в мою старую комнату была распахнута. Ящики письменного стола выдвинуты, книги валялись на полу, а Серджио стоял у стены с деревянной рамкой в руках.

— Что ты ищешь? — спросил я.

Он вздрогнул.

— Свой шанс.

— Ты уже его получил. Двадцать семь раз.

— Ты всегда был любимчиком. Даже когда уезжал, отец говорил о тебе. О твоей компании, о твоих планах, о том, как ты спасёшь всех стариков в стране. А я был просто тем, кто остался.

— Остаться рядом — не значит получить право лгать.

— Ты не знаешь, что такое быть лишним в собственной семье.

— Зато теперь знаю, что ты сделал с теми, кто тебя любил.

Он швырнул рамку на кровать. Внутри была старая фотография: мы с братом стояли у каменной лестницы, ещё подростки. У меня в руках был бумажный кораблик, у него — деревянный ящик с инструментами.

Серджио посмотрел на снимок и вдруг сказал:

— Я не начинал это ради денег.

Я не ответил.

— Я занял их, чтобы спасти мастерскую. Думал, верну всё через два месяца. Потом пришли проценты, потом заказчик исчез. А письма… Письма нужны были, чтобы родители не позвали тебя.

— Ты мог попросить меня.

— Ты бы приехал и забрал их отсюда.

— Да.

— Вот именно!

В кухне отец услышал его и позвал:

— Серджио, иди сюда.

Брат застыл.

— Я не хочу.

— А я хочу увидеть лицо сына, который решил, что страх лучше правды.

Мы вошли на кухню. Лампочка под потолком мигала, а на плите остывал чайник. Отец сидел у стола, рядом лежала чёрная записная книжка.

— Я подписал доверенность, — сказал Томас. — Это моя ошибка. Но ты превратил её в разрешение уничтожить всё вокруг.

— Я вас кормил.

— Ты приносил продукты для соседей, чтобы они хвалили тебя. Моё молоко ты разбавлял водой, а себе покупал дорогие лекарства.

Серджио отвёл взгляд.

Мать поставила перед ним тарелку с хлебом и молоком.

— Сядь. Поешь.

Он посмотрел на неё, будто получил удар.

— Ты издеваешься?

— Нет. Я хочу, чтобы ты понял, чем мы жили, пока ты рассказывал всем о своей доброте.

Он сел. Пальцы дрожали так сильно, что ложка стучала о край миски.

Я позвонил в банк и отменил доверенность. Затем связался с бухгалтером компании. Все операции по счёту родителей и платежи в мастерскую должны были пройти проверку. Я не хотел мстить, но и оставлять это без последствий больше не мог.

Серджио поднял глаза.

— Ты отправишь меня в тюрьму?

— Я не решаю это один.

— Ты разрушишь мою жизнь.

— Ты сам поставил её на деньги, которые предназначались нашим родителям.

Он сжал ложку.

— А мастерская?

— Её придётся продать, чтобы закрыть долг. Я не буду выкупать её и не стану спасать тебя тайно.

Серджио кивнул. В его лице не осталось привычной уверенности, но жалость к нему не вытеснила того, что я увидел в записной книжке.

Через неделю родители переехали в тёплую квартиру рядом с клиникой. Отец получил новые зубные протезы. Первое утро он долго смотрел на тарелку с омлетом, а потом рассмеялся, потому что смог откусить хрустящую корочку хлеба.

Мать не хотела продавать дом.

— Он помнит твой бумажный кораблик, — сказала она.

Я не стал продавать его. Мы переделали нижний этаж под дневной центр для пожилых. Там появились поручни, светлые стены, кресла у камина и маленькая комната, где родители могли принимать посетителей. Название я выбрал не в честь себя.

«Дом Томаса и Кармен».

Серджио пришёл на открытие через три месяца. Он уже продал мастерскую и работал помощником у зубного техника, чтобы выплачивать долг. Он не просил вернуть его в семью и не произносил красивых речей.

Он принёс коробку.

Внутри лежали двадцать семь писем, аккуратно разрезанных пополам.

— Я не хотел, чтобы они снова лгали, — сказал он.

Отец взял первое письмо, посмотрел на подделанную подпись и бросил его в бумажный контейнер.

— Остальные тоже.

Серджио выполнил просьбу.

Когда последняя половина исчезла под крышкой, мать достала из кармана маленький карандаш и положила его на стол.

— Альваро, напиши нам настоящее письмо.

— Я могу позвонить.

— Напиши. Чтобы у нас осталось что перечитывать.

Я сел у окна, но не стал описывать ей, как сильно виноват или как много обещаю. Я написал о сегодняшнем дне: о том, как отец снова откусил хлеб, как донья Роса спорила с поставщиком кресел и как в коридоре уже смеялись два старика, пришедшие на первое занятие.

Внизу Серджио прикручивал к стене табличку с расписанием. Он несколько раз ошибся, снял её и начал заново.

Отец наблюдал за ним из кресла.

— Пусть исправляет, — сказал он.

Я дописал последнюю строку и передал лист матери.

Она прочитала, прижала бумагу к груди и улыбнулась.

А за соседним столом Томас наконец отломил кусок хлеба, не размочив его в молоке, и тихо сказал:

— Вот это уже похоже на ужин.