ЧАСТЬ 4 — Я искала дочь три года, а в участке она отшатнулась от меня — и следователь побледнел, услышав её первое слово

ЧАСТЬ 4

— Не верьте ему, — сказал мужской голос. — Виктор не единственный, кто был в той квартире…

Телефон лежал на столе между нами. Из динамика доносилось тяжёлое дыхание, а потом короткий щелчок — будто собеседник прикрыл микрофон ладонью.

— Кто вы? — спросила Дарья.

— Меня зовут Степан Морозов. Я работал водителем у Виктора. И я был в доме в ту ночь.

Виктор шагнул вперёд.

— Степан, прекрати.

— Я молчал три года. Хватит.

Алина сжала телефон обеими руками. Я видела, как под её ногтем проступила белая полоска.

— Что произошло? — спросила я.

На другом конце повисла пауза.

— Виктор приехал к вам не один. С ним был его деловой партнёр Аркадий Левин. Они спорили из-за документов на строительный участок. Алина услышала разговор из коридора.

Виктор покачал головой.

— Он врёт.

— Левин хотел забрать деньги, которые Виктор вывел со счёта компании. Елена нашла платёж и сказала, что отдаст бумаги в бухгалтерию. Виктор сорвался. Он толкнул вас. Потом увидел Алину на лестнице.

Я закрыла глаза. В памяти всплыл звук — не падение, а звон металлической ложки о кафель. Потом Виктор говорил, что я ударилась сама. Он держал мокрое полотенце у моего виска и улыбался так спокойно, будто мы играли сцену для чужих глаз.

— Почему ты не вызвал помощь? — спросила я.

— Я вызвал. Но Виктор забрал телефон. Когда вы пришли в себя, он сказал, что вы умерли. Мне приказал отвезти Алину к знакомым в Лесной.

— Ты видел, что я была жива? — спросила я.

— Да.

— И молчал?

— Боялся. Он знал, где живут мои дети.

Алина поднялась. Стул с тихим скрежетом отъехал назад.

— Папа, ты сказал, что мама умерла.

— Я хотел спасти тебя от неё.

— Нет. Ты хотел спасти себя.

Виктор посмотрел на дочь, словно впервые увидел в ней не испуганную девочку, а взрослого человека, способного вынести его взгляд.

— Ты не понимаешь, что сделала твоя мать. Она собиралась разрушить компанию. Из-за неё мы бы потеряли всё.

— Ты потерял всё не из-за неё, — сказала я. — Ты сам решил, что моя жизнь дешевле твоих счетов.

Дарья попросила Виктора отойти от стола. Он не сопротивлялся. Даже это было страшнее крика.

Через час мы ехали к загородному дому. Виктор сидел в машине сопровождения, Степан — в другой. Нина осталась в отделе давать показания. Алина ехала рядом со мной, но между нами лежало расстояние в несколько ладоней, которое я боялась нарушить.

Дорога к дому шла через сосновый лес. На повороте Алина вдруг сказала:

— Я помню, что ты тогда пела.

Я посмотрела на неё.

— Что?

— Когда лежала на полу. Ты пела песню про трамвай. Очень тихо.

Я не помнила этого. Но знала песню. Её мы придумали вместе, когда у Алины был жар и она боялась засыпать.

— Я думала, что ты умерла, — сказала она.

— А я каждый день думала, что ты где-то одна.

— Ты злилась на меня?

Я ответила не сразу.

— Иногда. Но сильнее я злилась на себя за то, что не удержала тебя.

Она отвернулась к стеклу.

— Ты не могла удержать меня от человека, которому я верила.

В загородном доме пахло сырой древесиной и керосином. В прихожей на стене висела фотография Виктора с чиновниками. Алина остановилась перед ней и сняла рамку.

За фотографией обнаружилась узкая металлическая дверь. Ключ-карта подошла с первого раза.

Внутри не было денег, драгоценностей или оружия. Там стояли коробки с вещами Алины: школьный рюкзак, жёлтый шарф, тетради, детские рисунки. На полке лежала моя медицинская карта и папка с переводами денег в приют.

Но главным оказался не документ.

На стене висел календарь. Напротив каждого месяца Виктор записывал дату визита к дочери и одну фразу: «Елена всё ещё ищет». Рядом с последней записью стояла сумма — двадцать тысяч рублей.

Алина прочитала и отступила.

— Он платил им, чтобы меня не нашли.

— Да, — сказала Дарья.

Виктор стоял у двери. На его рукаве блестела серебряная застёжка.

— Я обеспечивал тебя, — произнёс он. — У тебя была еда, одежда, лечение.

— Мне нужна была мама.

Он сжал челюсть.

— Она бы забрала тебя и оставила без всего.

Я достала из коробки детскую тетрадь. На первой странице Алина написала кривыми буквами: «Когда стану взрослой, куплю маме трамвай, чтобы она никогда не опаздывала ко мне».

Виктор усмехнулся, но улыбка вышла жалкой.

— Видите? Она всегда была неблагодарной.

Алина повернулась к нему.

— Ты сейчас опять говоришь так, будто я вещь, которую купил.

Его лицо изменилось.

— Я твой отец.

— Отец не подменяет смертью живого человека.

В комнате стало тесно от этих слов.

Виктор сделал шаг к ней, и я инстинктивно встала между ними. Алина сама положила ладонь мне на плечо.

— Не надо, мама.

Я замерла.

Она сказала это тихо. Но от этого слово стало ещё сильнее.

— Я сама.

Алина подошла к Виктору и протянула ему медный жетон.

— Ты отдал его воспитательнице, чтобы она доказала, кто я. А теперь забери. Он больше не твой способ управлять моей жизнью.

Виктор не взял жетон.

— Ты пожалеешь, если пойдёшь против меня.

— Я уже три года жалею, что поверила тебе.

Дарья забрала у него ключи от дома и папку с переводами. Но наказание Виктора началось не с бумаг. Оно началось позже, когда Аркадий Левин сам пришёл в отдел и признался, что именно он помогал подделывать документы. Он надеялся свалить всё на Виктора, однако в комнате нашлись копии платежей и расписка с его подписью. Оба мужчины потеряли компанию, деньги и возможность прятаться за чужими страхами.

Степан дал показания, а Нина передала следствию журнал приюта. Её не оправдывало молчание, но она продала дом, чтобы оплатить лечение своему сыну, которого Виктор действительно запугивал. Алина настояла, чтобы Нину не вычёркивали из своей жизни полностью.

— Она испугалась, — сказала дочь. — Но потом всё-таки открыла рот.

Я спросила, хочет ли она жить со мной.

Она долго молчала.

— Не сразу. Мне нужно место, где никто не будет решать за меня.

Я кивнула.

— Тогда я буду рядом настолько, насколько ты разрешишь.

— А если я разрешу мало?

— Буду ждать мало. Но честно.

Мы сняли маленькую комнату при центре помощи тем, кто пережил насилие. На стене там висели расписания консультаций, а у окна стоял автомат с горячим шоколадом. Алина не любила какао после той ночи, поэтому я принесла ей чай с мятой.

Она взяла стакан и достала из кармана жетон.

— Я хочу оставить его себе.

— Он всегда был твоим.

— Нет. Мы выцарапали букву вместе.

Она провела ногтем по старой царапине и вдруг спросила:

— Мам, а ты правда каждый день меня искала?

— Каждый.

— Даже когда думала, что я не вернусь?

— Особенно тогда.

Алина накрыла мою руку своей. Не обняла. Не сказала, что всё прошло. Просто удержала несколько секунд, а потом отпустила.

Этого было достаточно.

Перед уходом она попросила меня написать на обратной стороне жетона новую букву. Я достала иголку из швейного набора, который всегда носила в сумке, и осторожно нацарапала рядом с прежней ещё одну — «Е».

Алина посмотрела на две неровные буквы.

— А и Е, — сказала она.

— Мы снова рядом?

Она спрятала жетон в ладони.

— Мы снова учимся быть рядом.

За стеной кто-то включил старый трамвайный звонок из записи для занятий. Алина вздрогнула, потом не ушла и не отступила.

Она только крепче сжала мою руку и сказала:

— Мама, когда приедем, ты споёшь ту песню про трамвай?