ЧАСТЬ 4

— …то он знал и то, что я поеду, — закончила я.

Сергей вырвал листок из блокнота.

— Вы не поедете одна. И не будете делать ничего без полиции.

— В голосе он упомянул лечение Лили.

— Значит, звонок связан с вашей матерью или с теми, кому она продала землю.

Через семь минут Сергей уже говорил с шерифом Бруксом. Ещё через десять к зданию подъехали две полицейские машины.

Я позвонила домой Мейбл.

— Оставайся с Лили и никому не открывай, — сказала я.

— Эмили, она проснулась.

— Скажи, что я скоро вернусь.

— А если это не обычная угроза?

Я посмотрела на папку с поддельной доверенностью.

— Тогда тем более я не могу исчезнуть одна.

Мы приехали к старой лесопилке в сопровождении шерифа. Было начало двенадцатого, воздух пах мокрой корой и ржавым железом. У полуразрушенного склада стоял отец.

Один.

Он держал в руке плоскую металлическую коробку.

— Где мама? — спросила я.

— Она сказала, что я должен всё исправить.

— Вы уже пытались отобрать у меня дом.

— Мы хотели заработать, Эмили.

Шериф встал между нами.

— Томас, положите коробку на капот машины.

Отец послушался. Его пальцы были испачканы чёрной смазкой.

— Мать не сказала тебе? — произнёс он. — Компания обещала нам долю. Большую. Но без твоей подписи сделка не состоится.

— Поэтому вы придумали доверенность.

— Она придумала. Я только поставил печать через знакомого.

— А звонок?

Отец отвёл взгляд.

— Не я.

Шериф открыл коробку. Внутри лежали нотариально заверенная копия завещания бабушки, флеш-накопитель и маленький конверт из плотной кремовой бумаги. На нём почерком Элеоноры было написано: «Эмили. Открыть, если кто-нибудь назовёт ферму общей».

Я коснулась конверта.

— Почему он у вас?

— Мать нашла его среди бумаг после похорон. Она не знала, что я забрал коробку.

— А теперь решил помочь?

Отец тяжело сглотнул.

— Я услышал запись. Сергей прислал её мне. Там мать говорит, что если ты не подпишешь, она добьётся, чтобы Лили перевели в другой центр. Она собиралась подать жалобу врачам и обвинить тебя в ненадлежащем уходе.

Мне стало физически плохо.

— Она бы использовала мою дочь, чтобы забрать землю?

— Да.

Слово прозвучало тише дождя, но ударило сильнее крика.

В участке отец прослушал запись полностью. Шериф включил громкую связь. Из динамика раздался голос матери:

— После праздника дом будет выглядеть пустым. Эмили испугается, когда увидит документы. Она всегда сдаётся, если говорить уверенно.

Отец слушал, опустив голову.

Потом прозвучал его собственный голос:

— А если она вызовет полицию?

— Полиция не станет вмешиваться в семейный спор.

Отец закрыл лицо ладонями.

— Я это сказал, — прошептал он. — Я сам это сказал.

Впервые он услышал не оправдание, а себя.

Следователь установил, что мать подделала доверенность вместе с нотариусом Лебедевым, а компания уже перечислила ей задаток за будущую сделку. Деньги арестовали. Лебедев лишился лицензии и признал вину. Отцу предъявили обвинение в участии в подделке, но он согласился сотрудничать и передал переписку с представителями компании.

Мама звонила мне тридцать два раза за один день.

Потом пришла сама.

Я увидела её через камеру у ворот. Она стояла под дождём без зонта, всё ещё в том самом белом платье, только подол был забрызган грязью.

— Эмили, открой! — кричала она. — Нам нужно поговорить!

Лили сидела на диване, завернувшись в жёлтое одеяло.

— Не открывай, — сказала она.

— Не открою.

Мама подняла к камере лицо.

— Я твоя мать!

Я подошла к панели связи.

— А я мать Лили. Сейчас это важнее.

— Ты разрушила нашу семью!

— Нет. Я перестала прикрывать ваши решения.

Она ударила ладонью по металлическим воротам. Звук прокатился по двору, как выстрел.

— Ты ещё пожалеешь!

— Возможно. Но я больше не подвергну дочь опасности, чтобы тебе было удобно.

Шериф увёл её к машине. Я не чувствовала торжества. Только усталость, настолько глубокую, что хотелось лечь прямо на пол.

Через неделю адвокат компании позвонил Сергею.

— Мы отзываем иск, — сказал он. — У нас нет оснований считать ферму принадлежащей вашим родителям.

— А деньги?

— Возвращены на счёт компании по решению следствия.

Сергей положил трубку.

— Всё закончилось.

— Нет, — ответила я. — Теперь только начинается моя жизнь без них.

Через три недели в доме стало непривычно тихо. Я вынесла из гостевых комнат последние коробки родителей. На стене остался светлый прямоугольник там, где мама годами держала фотографию с юбилея.

Я не стала вешать новую.

Пустое место оказалось честнее.

Лили постепенно возвращалась к обычной жизни. Ей разрешили короткие прогулки по двору, и каждое утро она проверяла показания термометра, будто была маленьким врачом.

— Мам, а можно мне снова рисовать на веранде?

— Если наденешь маску и не будешь трогать землю руками.

— Тогда я нарисую дом.

— Только не такой, каким его хотят видеть другие.

Она посмотрела на меня серьёзно.

— А каким он должен быть?

— Нашим.

Она нарисовала ферму, яблоню и две фигуры у ворот. У одной фигуры в руке был маленький деревянный жёлудь.

— Это ты? — спросила я.

— Нет. Это ключ.

— Почему он такой большой?

— Потому что им можно закрыть дверь от тех, кто делает больно.

Я отвернулась к окну, чтобы она не увидела моих слёз.

Прошло четыре месяца. Наступил первый снег. Я устроилась бухгалтером в ветеринарную клинику соседнего города и каждое утро ехала туда по дороге, вдоль которой белели голые поля.

По вечерам мы с Лили готовили суп, включали воздухоочиститель и ставили на холодильник её новые рисунки.

Отец прислал письмо из реабилитационной программы. Он не просил простить его. Только написал, что впервые за много лет понял: молчание тоже бывает выбором.

Я ответила ему одной фразой: «Берегите себя и не приближайтесь без разрешения».

Мама молчала почти полгода.

Потом однажды вечером пришло сообщение.

«Я готова признать ошибки. Разреши мне увидеть Лили. Я привезу часы бабушки».

Я долго смотрела на экран. В соседней комнате Лили смеялась над мультфильмом, а на плите тихо кипела вода.

Я написала:

«Часы можешь оставить себе. Лили не обязана встречаться с человеком, который поставил праздник выше её жизни. Прошу больше не приезжать».

Ответ пришёл сразу.

«Ты всё равно моя дочь».

Я заблокировала номер.

Потом вышла на крыльцо. Снег ложился на перила и на новую табличку у ворот: «Частная территория. Вход только с разрешения».

В кармане лежал ключ на медной цепочке. Деревянный жёлудь был тёплым от моей руки.