ЧАСТЬ 4

Нотариус, указанный в документе, умер три года назад.

В палате стало так тихо, что я услышала, как капля раствора скользнула по прозрачной трубке.

— Пришлите мне копию, — сказал отец.

— Уже отправил. И ещё кое-что, — ответил Николай. — Вчера с вашего электронного адреса пришёл запрос на изменение получателя фонда. В письме была приложена доверенность.

Марго резко подняла голову.

— Я не отправляла письмо.

— Тогда кто? — спросил отец.

Она открыла рот, но ответа не нашла.

Телефон в её руке зазвонил. На экране высветилось имя Кирилла.

— Не отвечай, — сказал отец.

Марго всё равно нажала кнопку.

— Мам, банк опять отказал. Ты сказала, что деньги будут сегодня.

В динамике слышался шум улицы и раздражённое дыхание молодого человека.

— Кирилл, замолчи, — прошептала она.

— Я уже у автосалона. Мне сказали, что перевод отменён. Ты обещала, что отец всё подпишет.

Отец закрыл глаза.

— Кирилл, где ты?

— Папа? — голос сына изменился. — Это ты?

— Да.

— Я ничего не делал.

— Тогда почему ты знаешь про перевод?

В трубке раздались шаги.

— Мама сказала, что София всё равно не поступит. Что деньги пропадут.

Марго отключила вызов.

В этот момент вошла сотрудница полиции. За ней шёл мужчина с папкой и диктофоном. Он представился инспектором Громовым и попросил всех оставаться на местах.

— Нам поступило сообщение о возможном сокрытии травмы несовершеннолетней и попытке незаконного перевода денежных средств, — сказал он.

Марго заговорила быстро:

— Это семейный конфликт. Девочка упала сама.

Громов посмотрел на меня.

— София, ты можешь рассказать, что произошло?

Я рассказала всё. Про папку цвета спелой сливы. Про стул. Про телефон за стойкой. Про сорок три минуты на полу.

Отец слушал, не перебивая.

Когда я закончила, инспектор включил запись. Марго услышала собственный голос: «Иначе она останется здесь до утра».

Она закрыла лицо ладонями.

Это была первая минута, когда она не пыталась перебить, оправдаться или обвинить меня.

— Я сказала это в ярости, — произнесла она.

— Но сказала, — ответил Громов.

Проверка банковских данных заняла несколько часов. Времени хватило, чтобы отец подписал заявление, а врач оформил моё наблюдение. Марго вывели из больницы не в наручниках, а под сопровождением, потому что следователь решил сначала провести все процессуальные действия.

Она остановилась у двери.

— Алексей, если ты сейчас пойдёшь против меня, ты разрушишь дом.

Отец долго смотрел на неё.

— Дом разрушился, когда София лежала на полу, а ты считала минуты.

— А Кирилл?

— Кирилл узнает правду.

— Ты останешься один.

Он посмотрел на меня.

— Нет.

Марго ушла.

Через два часа адвокат Николай приехал в больницу. Он принёс распечатку доверенности и заключение специалиста: подпись отца была вставлена из старого договора аренды. Поддельная бумага должна была дать Марго доступ к счёту и право распоряжаться фондом.

— Почему ты раньше не рассказал мне о фонде? — спросила я отца.

— Я хотел сохранить сюрприз до твоего поступления.

— Сюрпризом оказалось то, что ты позволил ей добраться до него.

Он кивнул.

— Я знаю.

В ту ночь я не спала. За окном шёл мокрый снег, а на тумбочке лежала фотография разбитой керамической птицы, которую отец успел сфотографировать дома для следствия. На снимке она была расколота надвое, но её маленький глаз всё ещё смотрел прямо в объектив.

Утром Марго позвонила мне сама.

— София, я хочу поговорить.

— Я не буду говорить с тобой без адвоката.

— Ты не понимаешь, что делаешь. Я могу потерять всё.

— Ты уже потеряла моё доверие.

— Я была тебе семьёй.

Я посмотрела на отца, который стоял у окна палаты.

— Семья не удерживает ребёнка на полу ради банковского перевода.

Я отключила телефон.

Следующие недели прошли в больнице, у следователя и в кабинете школьного психолога. Врачи сказали, что чувствительность ноги вернётся полностью, но мне нужно время и осторожность. Я училась снова подниматься по лестнице, сначала держась за перила обеими руками.

Отец каждый день приезжал после работы. Первое время он садился у двери, будто не имел права приближаться. Потом начал приносить обычные вещи: тёплые носки, яблоки, тетради.

— Ты можешь войти, — однажды сказала я.

Он сел рядом.

— Я не знаю, как исправить то, что сделал.

— Не обещай исправить. Просто больше не молчи.

Он кивнул.

Через месяц дело передали в суд. Марго обвинили в причинении вреда здоровью, воспрепятствовании вызову помощи и попытке использования поддельной доверенности. Кирилл признался, что знал о переводе, но утверждал, что не понимал, откуда должны взяться деньги.

Отец дал показания.

На записи он услышал собственный голос со стороны — тот самый, где говорил: «Я не могу поднять её».

Он сидел в маленьком зале для свидетелей и сжимал край деревянной скамьи.

— Это вы произнесли? — спросил прокурор.

— Да.

— Почему вы не вызвали помощь немедленно?

Отец посмотрел на меня.

— Потому что испугался собственной жены. И потому что слишком долго называл трусость миром в семье.

Марго впервые услышала это без возможности перебить. Её лицо стало неподвижным.

Суд вынес решение через несколько месяцев. Ей назначили наказание, обязали возместить расходы на лечение и запретили приближаться ко мне. Кирилл получил условный срок за участие в попытке обмана и обязан был вернуть деньги, которые уже успел потратить из другого счёта.

Я не радовалась.

Мне было легче.

Это разные вещи.

Мы с отцом переехали из дома в небольшую квартиру возле университета. В моей комнате стоял письменный стол у окна, на подоконнике рос базилик, а на стене висел лист с расписанием занятий. Я начала готовиться к вступительным экзаменам и устроилась по выходным в библиотеку, где пахло пылью, клеем и тёплой бумагой.

Отец научился спрашивать, прежде чем входить в мою комнату.

— Можно?

— Можно.

Он больше не называл молчание спокойствием.

Однажды в ноябре ко мне пришла посылка. Внутри лежала детская открытка от Кирилла. На ней криво было написано: «Прости, что поверил маме».

Я долго держала её в руках.

Потом убрала в ящик, не отвечая.

Через неделю пришло письмо от Марго. Она просила встретиться, говорила, что тюрьма всё изменила, что она поняла свою ошибку и хочет вернуть мне разбитую птицу.

Отец прочитал письмо первым.

— Я могу выбросить его, — сказал он.

— Не надо.

— Ты хочешь ответить?

— Да.

Я написала всего одну строчку: «Я не вернусь туда, где за право на будущее нужно было падать на пол».

Письмо ушло без злости.

Просто как закрытая дверь.

Прошло восемь месяцев. В день объявления результатов я сидела на кухне и обновляла страницу на старом ноутбуке. Отец ходил по комнате, делая вид, что занят чайником.

— Есть? — спросил он.

Я посмотрела на экран.

— Есть.

— Поступила?

Я кивнула.

Он сел напротив и заплакал. На этот раз не прятал лицо и не извинялся за слёзы.

Я тоже плакала.

Но это были другие слёзы.

Вечером мы достали из шкафа коробку с вещами из старого дома. Среди бумаг лежала фотография керамической птицы. Саму птицу отец нашёл под шкафом через несколько дней после моего падения. Крыло он не приклеил.

— Почему оставил её такой? — спросила я.

— Потому что хотел помнить, что трещины нельзя замазать краской.

Я взяла птицу в руки. На её керамическом боку осталась тонкая белая линия от склеивания, а крыло всё ещё держалось отдельно.

Я поставила её на подоконник в своей новой комнате.

За окном падал первый настоящий снег.

Отец принёс две чашки чая, одну поставил рядом со мной и спросил:

— Можно открыть окно?

— Можно.

Он открыл.

Холодный воздух вошёл в комнату, тронул занавеску и качнул керамическую птицу. Она тихо звякнула единственным уцелевшим крылом.

И впервые этот звук не напомнил мне о падении.

Он напомнил, что я встала.