ЧАСТЬ 4

Марта не успела договорить, как Родриго выхватил телефон у неё из руки.

— Вы все сошли с ума!

Пристав мгновенно шагнул вперёд.

— Положите телефон на стол.

— Это семейный разговор.

— Уже нет.

Родриго посмотрел на меня. В его глазах метались злость, паника и привычная уверенность, что в последний момент я снова его пожалею.

Раньше я действительно жалела.

Я жалела, когда он возвращался под утро и говорил, что устал.

Когда Тереса называла моих дочерей «чужими фамилиями».

Когда Родриго обещал, что однажды станет другим.

Но теперь на моих руках спала Рената, а рядом стояли три девочки, которые уже поняли главное: взрослые иногда лгут не потому, что запутались, а потому, что им так удобнее.

— Отдай телефон, — сказала я.

Родриго сжал его так сильно, что побелели костяшки.

— Ты разрушишь семью из-за нескольких переводов?

— Семью разрушил не я.

— Я хотел защитить нас.

— От чего?

Он не ответил.

Инес сообщила, что запись из клиники уже передана следователю. Родриго попытался позвонить своему адвокату. Тот ответил после третьего гудка.

— Мне нужна помощь, — сказал Родриго.

Я слышала его голос через громкую связь.

— Я больше не могу вас представлять, — ответил адвокат.

— Что ты несёшь?

— Вы скрыли имущество, подделали сведения о семейном доме и пытались вмешаться в регистрацию ребёнка. Я узнал об этом сегодня утром. И прошу больше мне не звонить.

Связь оборвалась.

Родриго уставился на телефон, будто тот предал его лично.

— Он не имеет права.

— Имеет, — сказала Марта. — Так же, как и Валерия имеет право прекратить спасать тебя от последствий.

Через час Родриго услышал собственные слова в кабинете следователя. Его попросили сесть перед диктофоном, и запись включили без предупреждения.

«Валерия слишком занята детьми. Она ничего не проверяет».

Родриго слушал, опустив голову.

Следователь остановил запись.

— Это ваш голос?

— Да.

— Вы планировали продать дом?

— Я хотел договориться.

— В записи вы говорите о продаже.

— Я был зол.

— А заявление о том, что Рената не ваша дочь, тоже было сказано в гневе?

Родриго впервые поднял глаза.

— Я не имел в виду…

— Но сказали это сами.

В тот день его не арестовали. Ему запретили приближаться к дому без согласования, заморозили спорные счета и обязали явиться на допрос. Суд позже оставил детей со мной и признал право проживания за девочками. Родриго получил ограниченные встречи только после консультации специалиста.

Он пытался вернуть контроль.

Звонил Тересе.

Звонил мне.

Присылал длинные сообщения о том, что всё можно исправить.

Но его адвокат отказался, Тереса уехала к сестре, а квартира, которую он собирался купить на наши деньги, оказалась записана на компанию с долгами. Он потерял не всё сразу. Просто одна дверь за другой закрывалась перед ним.

Через три дня я вошла в его кабинет, чтобы забрать вещи девочек.

Комната была почти пустой. На полке осталась только рамка с фотографией, где София, Эмилия и Люсия сидели у него на коленях. На снимке ему было легко улыбаться, потому что Ренаты ещё не существовало, а от него никто ничего не требовал.

На полу лежал список мебели.

Я подняла его, разорвала пополам и выбросила в корзину.

В ящике стола я нашла медную заколку-ласточку. Видимо, Родриго снял её с дверной ручки и бросил сюда, решив, что это очередная мелочь, которую можно присвоить.

Я приколола её к волосам.

Она была холодной, но через минуту нагрелась от моей кожи.

Через два месяца состоялось первое заседание по разводу. Родриго пришёл в тёмном костюме, с усталым лицом и новым адвокатом. Он не смотрел на Тересу: она отказалась свидетельствовать в его пользу, когда узнала, что переводы на её компанию тоже проверяют.

Суд признал дом моей личной собственностью. Деньги вернули на общий счёт, а затем разделили так, чтобы средства девочек остались неприкосновенными. Ложные заявления о Ренате стали отдельным делом.

Я не чувствовала торжества.

Только усталость.

После заседания Родриго догнал меня на лестнице.

— Валерия, подожди.

Я остановилась.

— Я хочу увидеть детей.

— По расписанию специалиста.

— Я их отец.

— Тогда начни вести себя как отец, а не как человек, который считает их ошибкой.

Он вздрогнул.

— Я ошибся.

— Да.

— Можно всё вернуть?

Я посмотрела на его руки. Раньше они казались мне сильными. Теперь я видела только пальцы, которые подписывали переводы и запирали кабинет.

— Вернуть можно деньги, мебель и ключи. Доверие — нет.

Он опустил голову.

Я ушла.

Через семь месяцев после рождения Ренаты мы переехали в маленькую квартиру недалеко от школы. Дом на Лаурель я не продала. Он остался местом, где началась моя взрослая жизнь, но больше не был клеткой. Мы сдавали второй этаж, а на первом я открыла небольшую мастерскую по восстановлению старой мебели.

Каждое утро София сама проверяла расписание. Эмилия рисовала на коробках птиц. Люсия научилась печь коричные булочки и всегда оставляла первую мне. Рената уже ходила, держась за край дивана, и смеялась, когда с полки падали деревянные кубики.

Однажды выпал первый снег.

Девочки выбежали во двор в разноцветных шапках. Я стояла у окна с чашкой чая и слушала, как они спорят, кому достанется самая большая снежная гора.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Родриго было коротким:

«Я изменился. Позволь мне вернуться. Хотя бы ради детей».

Я долго смотрела на экран.

Потом написала:

«Ради детей тебе нужно научиться быть рядом без права владеть нами. В нашу прежнюю жизнь я не вернусь».

Я не добавила обвинений.

Не написала, что он заслужил одиночество.

Просто отправила сообщение и выключила телефон.

Вечером София спросила: