ЧАСТЬ 4 — Я увидела, как мой жених обнимал другую женщину в аэропорту, а после одного звонка его отец перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

Нотариус назвал имя, и я почувствовала, как холод проходит по спине.

— Повторите, — попросил Октавио.

— В документе указан не Хулиан Феррер, — сказал нотариус. — Там фигурирует его мать, Эльвира. И говорится о доверительном управлении, созданном ещё до вашего знакомства с Ренатой.

Хулиан дёрнулся.

— Какое ещё управление?

Связь оборвалась.

В зале никто не двигался.

Первым заговорил адвокат Хулиана.

— Нам нужно немедленно уехать.

— Вы никуда не поедете, — ответил Октавио.

— Я не собираюсь участвовать в этом безумии.

Адвокат застегнул портфель и посмотрел на Хулиана.

— Вы скрывали от меня слишком многое. С этого момента я вас не представляю.

— Ты не можешь меня бросить сейчас!

— Могу. И именно это сейчас делаю.

Он вышел из зала, не попрощавшись.

Хулиан попытался позвонить кому-то ещё. Один номер не отвечал. Второй сбросил вызов. Третий принадлежал банку, который уже утром заморозил счета компании.

Эрнесто схватил его за плечо.

— Ты подписал тот отчёт?

Хулиан молчал.

— Ответь мне!

— Да.

Эльвира закрыла рот рукой.

— Ты говорил, что ничего не знал.

— Я думал, что смогу всё исправить.

— Ты позволил мне обвинять Ренату пять лет! — её голос сорвался. — Ты позволил мне называть её нахлебницей!

Хулиан посмотрел на меня.

— Я хотел, чтобы она осталась рядом.

— Рядом с тобой или рядом с деньгами?

Он не ответил.

Это и был ответ.

Через час в зале появились следователи финансовой прокуратуры. Они не кричали и не устраивали сцен. Просто попросили всех оставить телефоны на столе и начали зачитывать постановление о выемке документов.

Эрнесто пытался вернуть контроль привычными приказами.

— Я звоню министру.

— Звоните, — спокойно сказала я. — Но сначала объясните ему переводы на «Мар-Асуль».

Эльвира плакала.

— Рената, пожалуйста. Мы же семья.

Я посмотрела на неё.

— Семьёй называют тех, рядом с кем не приходится каждый день доказывать право на уважение.

Хулиан стоял у окна. За стеклом горел город, в котором я пять лет была для него невидимой.

Следователь включил запись, найденную в архиве нотариуса. На ней звучал голос Хулиана.

— Рената всё оплатит. Она никуда не денется. Ей проще простить, чем начать жизнь с нуля.

В зале стало так тихо, что было слышно, как щёлкает выключатель на стене.

Хулиан медленно повернулся к динамику.

Он услышал самого себя.

Не мои обвинения.

Не слова Валерии.

Собственный голос.

— Я говорил это? — прошептал он.

— Да, — ответил Октавио. — И теперь тебе придётся жить не с моей версией, а со своей.

Хулиан опустил голову.

Утром следующего дня я вернулась в дом Ферреров за оставшимися вещами. В моей бывшей комнате уже сняли фотографии. На подоконнике лежал только один подсолнух — тот самый, который я случайно подняла из урны в аэропорту и зачем-то принесла с собой.

Лепестки осыпались на пол.

В шкафу осталась пустая деревянная коробка с гравировкой солнца. Когда-то Хулиан сделал её на уроке труда и подарил мне со словами: «Положи туда всё, что хочешь сохранить».

Я забрала коробочку.

Кольцо оставила.

Через три недели суд временно запретил Феррерам распоряжаться активами. Эрнесто дал показания. Эльвира переехала к сестре и впервые за много лет сама оплачивала счета. Валерия уехала из страны до окончания проверки, но её банковские операции уже были переданы следователям.

Хулиан не попал в тюрьму сразу. Ему назначили подписку о невыезде и запретили общаться со свидетелями.

Он звонил каждый вечер.

Я не отвечала.

Потом начал присылать письма.

В первом было всего четыре слова: «Я не хотел тебя терять».

Я сожгла его на кухне новой квартиры.

Не из мести.

Просто больше не хотела хранить чужие оправдания.

Через два месяца я переехала в Керетаро и открыла небольшой офис «Алкасар Капитал» для социальных проектов и честных семейных предприятий. Я больше не спасала компании, которые презирали меня. Теперь я помогала тем, кто строил дело без лжи.

По утрам я пила кофе у окна, проверяла отчёты и слышала, как в соседней комнате рисует моя племянница София. Она часто приезжала ко мне после школы и считала, что любой взрослый разговор можно исправить фломастерами.

Однажды она принесла рисунок.

На нём была женщина в жёлтом платье, стоящая перед большим домом. Над женщиной сияло оранжевое солнце.

— Это ты, — сказала София.

— Почему я одна?

Она задумалась.

— Ты не одна. Просто рядом с тобой никто не закрывает небо.

Я обняла её и впервые за много лет заплакала без стыда.

В начале зимы пошёл первый снег. Он лёг на балкон тонким белым слоем, хотя в Керетаро снег был редкостью. Я вышла с чашкой чая и увидела у двери знакомый зелёный чемодан.

Хулиан стоял за воротами.

Он похудел ещё сильнее. На нём было тёмное пальто, а в руке — конверт.

— Я не войду, если ты не хочешь, — сказал он.

Я не открыла ворота.

— Тогда зачем приехал?

— Хотел сказать это лично. Я потерял всё.

— Нет, Хулиан. Ты потерял то, что считал гарантированным.

Он опустил взгляд.

— Я каждый день слышу ту запись.

— Хорошо.

Он вздрогнул.

— Ты не можешь так говорить.

— Могу. Потому что теперь это не моя боль.

— Я всё ещё люблю тебя.

За воротами падал снег.

— Любовь не делает человека честным, если он сам этого не хочет.

— Дай мне ещё один шанс.

Я посмотрела на его руки. Когда-то они держали меня в аэропорту, а потом держали Валерию, пока я стояла в нескольких шагах.

— У тебя уже был шанс. Пять лет подряд.

Он протянул конверт через решётку.

— Здесь документы на мою долю. Я хочу отдать её тебе.

— Мне не нужна плата за твоё раскаяние.

— Тогда что мне делать?

Я ответила не сразу.

— Жить с тем, что сделал. И больше не перекладывать это на женщин, которые тебя спасали.

Хулиан кивнул. В его лице было столько усталости, что мне стало жаль его. Но жалость больше не была дверью, через которую он мог войти обратно.

Он ушёл.

Я закрыла ворота и вернулась в дом.

На полке стояла маленькая деревянная коробка с выцветшей гравировкой солнца. В ней лежал рисунок Софии, несколько писем от деда и засохший лепесток подсолнуха.

Я не выбросила его.

Не потому, что хотела помнить Хулиана.

Я хотела помнить себя — ту женщину, которая однажды выбросила пять лет ожидания в аэропортовую урну, а потом наконец подняла голову.

Снаружи снег укрыл следы его чемодана.

А солнце всё равно взошло.