ЧАСТЬ 4 — Я потратила последние деньги на проклятого жеребца, а потом один человек назвал моё имя — и побледнел

ЧАСТЬ 4

Я перечитала эту строчку трижды.

В кузнице стало так тихо, что я слышала, как Тестамент втягивает воздух.

— Кто я? — спросила я.

Никто не ответил.

Бун первым попытался вернуть себе спокойствие. Он поправил манжету, хотя пальцы заметно дрожали.

— Бумажка ничего не доказывает.

— Тогда почему ты испугался?

— Я испугался не бумаги.

— А чего?

Он посмотрел на серебряную расчёску.

— Твоей матери.

Снаружи раздался топот. К кузнице подъехал окружной шериф с двумя помощниками. За ними, опираясь на трость, шёл Хэнк. Его рубашка была пропитана кровью, но он держался на ногах.

Бун повернулся к нему.

— Ты пожалеешь.

— Я уже пожалел, — ответил Хэнк. — Десять лет подряд.

Шериф вошёл и снял шляпу.

— Элиас Бун, отойдите от девушки.

— У вас нет доказательств.

Я положила на стол карту, восковую пластинку и лист с его именем.

— Теперь есть.

Бун посмотрел на меня так, словно впервые понял: я больше не та работница, которую можно выставить за ворота с маленьким конвертом в руке.

Через час его увезли.

Хэнка тоже.

Он не сопротивлялся.

Перед тем как выйти, он задержался возле Тестамента.

Жеребец отступил от красного платка, но не ударил.

— Ты спасла меня от него, — прошептал Хэнк.

— Нет, — сказала я. — Ты сам решил перестать спасать его.

Этой ночью я почти не спала. В лечебницу у реки мы отправились ещё до рассвета. Дорога шла вдоль выжженных полей, и колёса повозки гремели так, что у меня сводило зубы.

Амос сидел напротив.

— Ты уверена, что хочешь его увидеть?

— Я ждала этого десять лет.

— Иногда ожидание любит человека больше, чем правда.

Я сжала гребень.

— Тогда пусть правда наконец перестанет прятаться.

Лечебница стояла за рекой, среди тополей. В коридоре пахло карболкой и варёной тканью. Медсестра провела нас в маленькую комнату с окном во двор.

У стены сидел мужчина с седыми висками.

Он был худее, чем на фотографии. Плечи сутулились. На левой руке не хватало двух пальцев.

Но когда я вошла, он поднял голову.

И я узнала глаза.

— Клара?

Я остановилась в дверях.

Он встал, пошатнулся и ухватился за спинку стула.

— Папа?

Он закрыл лицо ладонями.

— Я каждый день пытался вспомнить твоё имя.

Я подошла к нему, но не сразу обняла. Между нами стояли десять лет молчания, страх моей матери и слишком много чужой лжи.

— Почему ты не вернулся?

— Я не знал, где ты. После пожара я потерял память. Потом Бун нашёл меня раньше, чем полиция. Он сказал, что вы обе погибли.

— А мама?

Он опустил глаза.

— Она приходила.

У меня похолодели пальцы.

— Когда?

— Три года назад. Она оставила расчёску и сказала, что если я когда-нибудь всё вспомню, то должен молчать. Бун угрожал тебе.

— Почему она не сказала мне правду?

— Потому что думала, что страх — это защита.

Я отвернулась к окну. Во дворе медленно падали листья.

Отец заметил серебряную расчёску у меня в руке.

— Она всё ещё с тобой.

— Всегда.

— Тогда ты знаешь, что твоя мать была смелее, чем хотела казаться.

Я заплакала только после этих слов.

Не громко.

Просто слёзы пошли сами, будто десять лет ждали разрешения.

Тем временем в Абилине началась паника. Адвокат Буна отказался защищать его, когда шериф предъявил записи, карту и показания Хэнка. Несколько владельцев ранчо признались, что продавали Буну лошадей, которых тот выдавал за племенных. На старой ферме нашли обгоревшие железные ворота с тем же знаком, что был под гривой Тестамента.

Самым страшным для Буна стало не это.

Шериф достал восковую запись в зале окружного управления и включил её при свидетелях.

Сначала раздался треск.

Потом голос моего отца.

А затем, после его признания, на записи прозвучал другой голос. Его нашли в конце, когда Амос очистил пластинку от слоя воска. Бун говорил Хэнку:

— Подожги сарай. Самуил всё равно выберет лошадей, а не себя.

Хэнк отвечал:

— А девочка?

— Девочка будет думать, что отец умер. Страх сделает остальное.

Бун услышал эти слова сам.

Он сидел на скамье, серый, с опущенными руками.

Впервые он понял, что потерял контроль не из-за шерифа, не из-за Хэнка и не из-за меня.

Его погубил собственный голос.

Тестамент тем временем оставался в кузнице Амоса. Я боялась, что после всего пережитого он снова станет диким, но жеребец изменился. Он больше не вздрагивал от колокольчиков. Позволял надевать уздечку. Даже принимал воду из рук отца.

Однажды вечером Самуил подошёл к нему и тихо сказал:

— Я думал, что потерял тебя вместе с домом.

Тестамент коснулся его плеча мордой.

Отец заплакал.

Через месяц Бун предстал перед судом. Его признали виновным в поджоге, мошенничестве и покушении на убийство. Хэнк получил тюремный срок за участие, но его показания спасли несколько семей от разорения. Он не просил меня простить его.

И я не обещала.

Некоторые вещи можно понять, но нельзя вернуть обратно.

Старую ферму восстановить не удалось. Мы с отцом купили небольшое ранчо у реки, где трава была густой, а ветер не приносил запаха горелого дерева. Амос переехал к нам в маленький домик рядом с кузницей и каждый вечер ругался на скрипучую калитку.

Я начала работать с лошадьми.

Не ломала их.

Слушала.

Через несколько недель дети из соседнего городка стали приходить смотреть на Тестамента. Он позволял им расчёсывать свою гриву, но к красным платкам по-прежнему относился настороженно. Однажды мальчик спросил:

— Почему его зовут Тестамент?

Я ответила:

— Потому что он помнит то, что люди хотели забыть.

Отец услышал это из-за ограды и улыбнулся.

Зима пришла рано. В первое утро выпал снег, и двор стал белым. Тестамент стоял у ворот, а из его ноздрей поднимался пар.

Я прикрепила к стене рисунок, который нарисовала соседская девочка: огромная красная лошадь, маленькая женщина рядом и дом с дымом из трубы. В углу она изобразила серебряный гребень.

— Это ты? — спросила я.

— Нет, — сказала девочка. — Это то, что тебя нашло.

Я долго смотрела на рисунок.

Через два месяца пришло письмо от Буна из тюрьмы. В нём было всего несколько строк. Он писал, что теперь понимает: мог бы всё исправить, если бы признался раньше. Просил меня продать ему Тестамента, чтобы тот не напоминал о прошлом.

Я не ответила.

Через неделю он прислал второе письмо.

Потом третье.

На четвёртое я всё-таки написала:

«Тестамент не принадлежит вашему прошлому. И я тоже».

Больше писем не было.

В тот вечер отец сидел на крыльце, укрывшись одеялом. Память возвращалась к нему медленно, отдельными вспышками. Он помнил запах дыма, голос матери, белую звезду на лбу молодого жеребца и то, как я в детстве пряталась за его сапогами во время грозы.

— Ты тогда тоже была упрямой, — сказал он.

— Я была маленькой.

— Нет. Упрямой.

Я засмеялась.

Тестамент подошёл к ограде. На его шерсти таял первый снег. Я достала из кармана материнскую серебряную расчёску и провела ею по его гриве, как делала в первые ночи, когда он боялся закрыть глаза.

Он не отшатнулся.

Только тихо выдохнул и опустил голову мне на плечо.

Я больше не держала гребень как доказательство прошлого.

Теперь это была просто вещь, которая пережила страх.

И в ту ночь, когда снег зашуршал по крыше, Тестамент впервые уснул спокойно.

Рядом со мной.

Под открытым небом.