Я потратила последние деньги на проклятого жеребца, а потом один человек назвал моё имя — и побледнел

В тот момент, когда Хэнк Дрисколл произнёс, что мой отец жив, жеребец за его спиной ударил копытом в дверь так, что задребезжали все стёкла.

Это случилось в старой кузнице Амоса Белла, на третий день после того, как я отдала двадцать долларов за красно-чалого жеребца, которого весь Абилин называл бесполезным. Было около пяти часов вечера. Воздух плавился над пыльной дорогой, а под навесом пахло углём, конским потом и железом.

Тестамент стоял в дальнем стойле, прижав уши. На его шее ещё виднелись следы верёвок, а белая отметина между глазами казалась почти светлой в густой тени.

Хэнк не спешил входить. Красный платок туго обхватывал его шею.

— Ты слышала меня, Клара, — сказал он. — Твой отец не умер.

Я сжала в кармане материнский серебряный гребень. Зубцы впились в ладонь.

— Моей матери сказали, что Самуил погиб.

— Твоей матери сказали то, что она должна была знать.

— Кто сказал?

Хэнк усмехнулся, но улыбка вышла натянутой.

— Люди, которые хотели, чтобы он исчез.

Тестамент снова ударил в дверь. Я вздрогнула, хотя старалась не показать этого.

— Почему ты пришёл сюда?

— Потому что ты полезла туда, куда не следует. Этот знак под гривой принадлежал не твоему отцу. Он принадлежал людям, с которыми Самуил связался.

— Ты лжёшь.

— Тогда спроси у Амоса.

Кузнец стоял у наковальни и держал в руке тяжёлый молот. Его лицо стало жёстким.

— Хэнк, убирайся, — сказал он.

— Ты всё ещё защищаешь эту девчонку? — Хэнк сплюнул в пыль. — Её отец тоже думал, что сможет спрятать правду за добрыми намерениями.

Я повернулась к Амосу.

— Что он имеет в виду?

Старик отвёл глаза. На его большом пальце темнела свежая царапина от металла.

— Не здесь, Клара.

— Где тогда? В могиле моего отца?

Хэнк рассмеялся.

— Могила пустая.

Я перестала дышать.

За последние десять лет я столько раз представляла лицо отца, что оно стало похоже на выцветшую фотографию. Мать говорила, что он погиб при обрушении шахты в Колорадо. Потом она продала ферму, перевезла меня в Канзас и больше никогда не произносила его имени.

— Ты видел его? — спросила я.

— Видел человека, который был рядом с ним в ночь пожара.

— Где мой отец?

Хэнк наклонился ближе. От его красного платка пахло табаком и конским жиром.

— Если хочешь узнать, найди старую водонапорную башню за северной дорогой. Но приходи одна.

— И зачем мне верить убийце?

На мгновение его лицо дрогнуло.

— Потому что убийца знает, где спрятан тот, кого ты считаешь мёртвым.

Он развернулся и вышел в раскалённый двор. Тестамент рванулся следом, но я встала между ним и дверью. Огромное тело жеребца дрожало, его дыхание обжигало мне плечо.

Амос бросил молот на наковальню.

— Нельзя идти туда.

— Вы знали, что отец жив?

— Я знал, что его тело никогда не нашли.

— Это не ответ.

— Иногда это единственный ответ, который позволяет человеку дожить до следующего утра.

В тот вечер я достала из сундука матери старую фотографию. На обороте, под потемневшей булавкой, обнаружилась тонкая полоска бумаги. Я поднесла её к лампе и увидела четыре слова, написанные рукой отца: «Не верь тому, кто улыбается».

Внизу стояла дата, совпадавшая с днём его исчезновения.

А рядом был нарисован тот самый круг с тремя короткими линиями.

Я уже тянулась к деревянной папке, которую Амос спрятал под верстаком, когда снаружи раздался грохот копыт и чей-то крик…

ЧАСТЬ 2

Я резко распахнула дверь кузницы и увидела, как Тестамент встал поперёк прохода, заслонив меня своим огромным телом. Над двором кружилась пыль. У северной стены лежал разбитый фонарь, а на земле темнела свежая кровь.

Амос схватил меня за плечо.

— Отойди от двери.

— Это Хэнк?

— Не знаю.

— Вы лжёте так же, как все остальные.

Старик побледнел. Из его кармана выпал ключ, тяжёлый, медный, с выцарапанным знаком круга и трёх линий.

Я подняла его.

— Откуда он у вас?

Амос долго молчал, потом открыл люк в полу. Под кузницей находилась узкая кладовая, где пахло плесенью, машинным маслом и старой бумагой. В углу стоял жестяной ящик, обёрнутый холстиной.

— Самуил оставил это у меня в ночь перед исчезновением, — сказал Амос. — Велел отдать тебе, если за Тестаментом придут.

— Почему вы не отдали раньше?

— Потому что за ним пришли через два дня. Потом ещё раз. И каждый раз они спрашивали не о твоём отце, а о жеребце.

Я посмотрела на Тестамента. Он стоял наверху и тихо фыркал, словно слышал каждое слово.

В ящике лежали несколько листов, медная пластинка и маленькая стеклянная колба с чёрным порошком. На первом листе отец описывал своих лошадей. Он писал, что некоторые животные запоминают лица, звуки и запахи лучше людей. Особенно Тестамент, которого тогда звали Вороной Звездой.

Под записями шла другая строка: «Он видел, кто поджёг конюшню».

Мои пальцы задрожали.

— Какая конюшня?

Амос опустился на деревянный ящик.

— Ферму сожгли не случайно. Твой отец обнаружил, что Бун и его люди подменяли племенных жеребят, продавали больных животных и убивали тех, кто мог это доказать. Самуил собирал свидетельства.

— А Тестамент?

— Был единственным живым свидетелем.

Снаружи послышался стук копыт. Я поднялась.

— Хэнк вернулся.

— Нет, — сказал Амос. — Это люди Буна.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Элиас Бун, в светлом костюме, который не запылился даже в такую жару. За ним были двое вооружённых работников.

— Отдайте мне ящик, — сказал он.

— Вы не имеете права входить сюда, — ответил Амос.

— У меня есть право забрать собственное имущество.

Я подняла медную пластинку.

— Тестамент теперь мой.

Бун посмотрел на жеребца и впервые не смог скрыть страха. Тестамент оскалил зубы, но не кинулся. Он смотрел не на оружие, а на красную ленту, привязанную к руке одного из работников.

— Ты не понимаешь, во что ввязалась, Клара, — сказал Бун.

— Тогда объясните.

— Твой отец был вором.

— Почему вы боитесь его лошади?

Его губы сжались.

— Потому что животное, которое привыкло нападать, однажды нападёт и на тебя.

— Он никогда не нападал на меня.

— Пока.

В этот момент Тестамент опустил голову и ударил копытом по деревянному настилу. Из щели выкатился маленький цилиндр, спрятанный под доской. На его крышке был тот же старый знак.

Бун шагнул вперёд.

— Не трогай это!

Слишком поздно. Я подняла цилиндр. Внутри оказался свёрнутый лист и ключ от какого-то замка.

Амос прошептал:

— Водонапорная башня.

Бун резко повернулся к нему.

— Ты обещал, что уничтожил всё.

Эти слова повисли в воздухе тяжелее дыма.

Один из работников выругался. Второй опустил оружие.

Я развернула лист. Это была половина карты, а внизу виднелась подпись моего отца.

Вдали ударил колокол. Тестамент шарахнулся, но затем вдруг перестал дрожать и уставился на Б otra…

ЧАСТЬ 3

Я не успела дочитать лист. Бун рванулся ко мне, но Тестамент встал между нами и глухо зарычал. В его рыке не было паники. Только предупреждение.

— Назад, — сказала я.

Бун остановился.

Амос запер дверь и прижал к ней плечо.

— Клара, открой цилиндр полностью.

Внутри, под картой, лежала тонкая восковая пластинка. На ней были царапины, похожие на дорожки звука. В старой кладовой Амоса нашёлся механический аппарат для воспроизведения таких записей. Кузнец вставил пластинку, повернул рукоятку, и из треска родился голос.

— Если ты это слышишь, значит, я не вернулся, — произнёс мой отец.

Я вцепилась пальцами в край стола.

— Самуил…

Голос продолжил:

— Элиас Бун поджёг ферму не один. Хэнк Дрисколл был рядом. Они хотели забрать моих лошадей и записи о подмене животных. Я спрятал доказательства в северной водонапорной башне. Тестамент видел лицо человека, который держал факел. Он узнает его по красному платку.

Бун побелел.

— Это подделка.

Амос остановил пластинку, но голос уже услышали все.

— Если со мной что-то случится, найдите мою дочь. Не позволяйте ей верить тем, кто назовёт меня вором. И скажите ей: я ушёл, потому что иначе они убили бы вас обеих.

У меня перехватило горло.

— Он был жив, — прошептала я.

Бун сделал шаг к аппарату.

— Твой отец умер много лет назад.

— Но не в ту ночь.

Я развернула карту. На обратной стороне были имена, даты, суммы и клейма лошадей. Под последней строкой стояла подпись Хэнка Дрисколла.

Дверь содрогнулась. Кто-то снаружи ударил в неё.

Амос крикнул:

— Полиция уже едет!

Бун бросился к окну, но Тестамент перегородил дорогу. Жеребец поднял голову и тихо заржал. Из-за сарая ответил другой голос — человеческий.

— Клара! Не верь им!

Это был Хэнк.

Я выглянула наружу и увидела его у водосточной канавы. Красный платок исчез с его шеи. На рубашке расплывалось кровавое пятно.

— Кто тебя ранил?

— Бун. Он понял, что я собирался всё рассказать.

Бун закричал:

— Он врёт!

Хэнк поднял руку. В ней был старый железный ключ.

— Твой отец жив, Клара. Я видел его неделю назад.

У меня подкашились ноги.

— Где?

— В лечебнице у реки. Он потерял память после пожара, но сегодня утром вспомнил твоё имя.

Мир сузился до его окровавленной ладони.

— Почему ты молчал десять лет?

Хэнк посмотрел на Буна.

— Потому что боялся стать следующим.

С улицы донёсся свист приближающейся повозки. Бун вдруг улыбнулся. Не испуганно — почти спокойно.

— Ты опоздала, Клара, — сказал он. — Твоя мать уже была там.

Я повернулась к Амосу.

— Что он имеет в виду?

Старик побледнел.

В этот момент из кармана моей юбки выпала материнская серебряная расчёска. Между её зубцами застрял свёрнутый клочок бумаги, которого раньше не было.

Я развернула его и увидела всего одну строчку: «Не позволяй Самуилу узнать, кто ты»…