ЧАСТЬ 4

…Но он ошибался.

Когда мы подъехали к больнице, у служебного входа уже стояла полиция.

Джулиан затормозил так резко, что Оуэн проснулся и заплакал.

— Не выходи, — сказал он мне.

— Я больше не буду сидеть в машине, пока другие решают судьбу моего сына.

Он посмотрел на меня, потом открыл дверь.

Внутри пахло хлоркой и мокрыми пальто. Под потолком мигала одна лампа. У стойки охраны стояли Райан и его адвокат Томас Грей.

На столе лежала папка клиники.

Райан увидел меня и улыбнулся.

— Ты всё-таки приехала.

— Ты забрал карту моего ребёнка.

— Я защищаю его.

— От кого?

— От людей, которые покупают чужую жизнь пакетами смеси.

Джулиан сделал шаг вперёд.

— Осторожнее, Райан.

— Вот и он. Спаситель.

Томас Грей отвёл адвоката в сторону.

— Мы не будем говорить здесь.

— А где? — спросил Райан. — В суде? Там ты объяснишь, почему этот человек окружил квартиру Эмили охраной?

Клэр положила на стойку распечатку.

— Объяснитесь сначала вы. Почему файл искового заявления создан в 14:52, если вы утверждаете, что узнали о машинах только после десяти вечера?

Райан взглянул на документ.

Его улыбка исчезла.

— Подделка.

— А это? — спросила Клэр.

Она включила запись на телефоне.

Из динамика прозвучал его собственный голос: «Она напишет Мерсеру. Я уже сделал так, чтобы нужный контакт оказался у неё сверху».

Райан замер.

Я слышала этот голос раньше сотни раз — утром, по телефону, в коридоре суда. Но теперь он звучал иначе. Холодно. Чужим. Он услышал самого себя и впервые понял, что не сможет объяснить сказанное усталостью или ошибкой.

— Это незаконная запись, — прошептал он.

— Зато очень понятная, — ответила Клэр.

Томас Грей медленно снял очки.

— Райан, что именно ты сделал?

— Ты мой адвокат. Ты должен меня защищать.

— Я защищаю клиента, а не человека, который подставляет мать и вмешивается в работу клиники.

— Томас.

— Я отказываюсь представлять тебя на завтрашнем заседании.

Райан побледнел.

Охранник больницы открыл внутреннюю дверь. Вышла заведующая архивом, доктор Линда Прайс. В руках она держала небольшую коробку с пломбой.

— Оригинал карты у нас, — сказала она. — Райан пытался вынести копию, но доступ к архиву записывается. Кроме того, камеры зафиксировали, кто передал ему пароль.

На экране служебного монитора появился мужчина в форме клиники. Он передавал Райану конверт у запасного входа.

Клэр назвала его имя.

— Марк Эллис. Сотрудник реестра.

— Он уже дал признательные показания, — продолжила доктор Прайс. — Ваш бывший муж заплатил ему за список доноров и медицинские адреса.

Райан отступил.

— Я просто хотел увидеть сына.

— Ты не видел его семь месяцев, — сказала я.

— Я не мог.

— Ты мог. Ты выбирал другое.

Он открыл рот, но не нашёл ответа.

Полиция подошла к нему у стойки. Наручники защёлкнулись негромко, почти буднично.

Райан посмотрел на меня.

— Эмили, не позволяй ему забрать Оуэна.

Я крепче прижала сына.

— Никто не заберёт его у меня.

— Он мой тоже.

Джулиан ничего не сказал.

Это было важнее любого ответа.

На следующий день судья выслушала запись, заключение лаборатории, данные о взломе телефона и документы клиники. Временную опеку Райану не дали. Ему запретили приближаться ко мне, Оуэну и больнице.

Джулиан не потребовал немедленного признания отцовства.

Он сказал судье:

— Я готов пройти любую проверку и принять любую обязанность. Но решение о нашей семье должна принимать Эмили, а не мои деньги.

После заседания он вернул мне телефон.

— Я нанял специалиста, который удалит всё, что установили без вашего согласия, — сказал он. — И оплатил консультацию по финансовой защите. Не счета. Только консультацию.

Я впервые улыбнулась.

— Учишься.

— Медленно.

На следующий вечер я вошла в свою квартиру и увидела пустую комнату.

Райановы фотографии исчезли со стены. Я сама сняла их, но всё равно долго смотрела на светлые прямоугольники на обоях.

На кухонном столе стояла последняя банка смеси из тех четырёх. Рядом лежала маленькая жестяная мерная ложка с жёлтой ручкой. Я оставила её там в первую ночь, когда кормила Оуэна в темноте.

Теперь электричество горело.

Но я всё ещё помнила тот щелчок в стене.

Через три недели мы переехали в небольшую квартиру в Бруклине. Не в дом Джулиана и не в охраняемый особняк. Я настояла на обычном подъезде, соседке с громким попугаем и окне, из которого были видны пожарные лестницы.

Я устроилась администратором в детскую клинику. Утром записывала пациентов, вечером забирала Оуэна из ясельной группы. Он научился смеяться, когда я изображала кашляющего медведя.

Джулиан приходил дважды в неделю.

Сначала он стоял у двери, будто не знал, можно ли войти. Потом Оуэн начал тянуться к нему руками, и Джулиан перестал спрашивать разрешение у самого себя.

Он не покупал игрушки грузовиками.

Он приносил книги.

Однажды принёс деревянный поезд и сел на ковёр, пока Оуэн пытался вставить вагон не той стороной.

— Он упрямый, — сказал Джулиан.

— Весь в тебя.

— Я надеялся, что в тебя.

За окном пошёл первый снег. Крупные хлопья цеплялись за пожарную лестницу. Оуэн прижал ладонь к стеклу и оставил на нём мутный отпечаток.

— Смотри, — сказала я. — Небо рисует.

— Он пока рисует только кашу, — ответил Джулиан.

Я засмеялась.

В тот вечер пришло сообщение от Райана.

«Я прошёл лечение. Я изменился. Дай мне увидеть Оуэна хотя бы один раз. Я могу стать хорошим отцом».

Я долго смотрела на экран.

Раньше я бы ответила сразу. Объяснила бы, пожалела, попыталась спасти его от последствий.

Теперь я написала только одну фразу:

«Решение суда остаётся в силе. Не связывайся со мной».

И заблокировала номер.

Никакой радости я не почувствовала.

Только тишину.

Настоящую.

Через месяц Джулиан пришёл с новостями. Сотрудник клиники признал вину. Расследование по делу Райана продолжалось, но я больше не ездила на каждое заседание. Клэр присылала мне документы, а я читала их после того, как укладывала Оуэна.

Джулиан открыл отдельный защищённый счёт для сына, но не получил права распоряжаться им один. Мы подписали всё вместе.

Он оставался богатым, влиятельным и опасным для тех, кто пытался причинить вред другим.

Но рядом со мной он учился быть просто Джулианом.

Однажды он спросил:

— Ты всё ещё жалеешь, что написала не тому человеку?

Я посмотрела на Оуэна. Тот спал, обняв деревянный поезд.

— Нет.

— Даже после всего?

— Я жалею только, что так долго думала, будто должна справляться одна.

Он кивнул.

На кухне в ящике лежала та самая маленькая мерная ложка с жёлтой ручкой. Я не выбросила её. Не потому, что хотела помнить страх.

А потому, что теперь знала: даже самая тёмная ночь заканчивается не тогда, когда приходит сильный человек.