ЧАСТЬ 4

…Я узнала голос сразу.

Это была Оливия Кент, личная помощница Эверетта.

Та самая женщина, которая три года приносила мне документы на подпись и всегда просила не читать мелкий шрифт.

В 11:26 Марк включил громкую связь.

— Мисс Уитмор, — сказала Оливия, — я знаю, что вы слышите меня. Я должна рассказать всё до того, как Эверетт найдёт способ заставить меня молчать.

— Говорите, — ответила я.

За окном клиники падал мокрый снег. Он таял на стекле длинными прозрачными дорожками.

— Он заставил меня подготовить договор. Сказал, что вы согласились на процедуру после родов. Я подделала подпись.

— Зачем?

— Чтобы ребёнок считался принадлежащим ему и женщине, которую он выберет. Он хотел объявить вас психически нестабильной и добиться полной опеки.

Я закрыла глаза.

Моя дочь снова толкнулась.

Теперь я чувствовала этот удар не как страх, а как требование жить.

— У вас есть доказательства? — спросил Марк.

— Да. И ещё есть запись разговора в его кабинете.

В трубке послышался шорох.

— Он сказал, что после вашей госпитализации переведёт деньги на счета Ванессы. А потом уничтожит лабораторные результаты.

Марк коротко выдохнул.

— Оливия, оставайтесь в участке. Мы направляемся к вам.

— Он уже знает, что я пришла сюда.

Связь оборвалась.

Через минуту позвонил следователь.

Оливия успела передать запись и оригиналы документов. Эверетта задержали у частного терминала, когда он пытался покинуть штат. Он не сопротивлялся. Только спросил, где я.

— Я не хочу с ним разговаривать, — сказала я.

— И не придётся, — ответил Марк.

Но в тот же вечер Эверетт позвонил мне через адвоката.

— Пять минут, — попросил он. — Ты имеешь право услышать мою сторону.

Я согласилась.

Не ради него.

Ради себя.

В комнате для свиданий пахло кофе и дезинфицирующим раствором. Эверетт сидел напротив, без часов, без дорогого пальто, без привычной уверенности. На стене гудела вентиляция.

— Ты выглядишь уставшей, — сказал он.

— Я беременна и почти лишилась волос. Как ты думаешь, почему?

Он отвёл глаза.

— Я не хотел причинить тебе серьёзный вред.

— Ты добавил вещество в шампунь.

— Я хотел, чтобы ты стала более покладистой.

— Ты установил камеру в ванной.

— Я хотел контролировать ситуацию.

— Ты подделал договор о моём ребёнке.

Он сжал руки.

— Я боялся, что ты заберёшь всё.

— Нет, Эверетт. Ты боялся, что я перестану позволять тебе брать всё.

Он замолчал.

Марк положил на стол маленький диктофон.

— Всё, что вы сейчас скажете, фиксируется.

Эверетт усмехнулся.

— Вы думаете, одна запись разрушит мою жизнь?

— Нет, — ответила я. — Её разрушили ваши собственные решения.

Марк включил аудиофайл.

Из динамика раздался голос Эверетта, записанный в ванной:

«Мне всё равно, чей он. Мне нужен только её пакет акций».

Эверетт услышал себя со стороны.

Сначала он побледнел.

Потом его рот приоткрылся, словно он хотел возразить собственному голосу.

— Это вырвано из контекста.

— В каком контексте человек говорит, что ему всё равно, чей ребёнок? — спросила я.

Он опустил голову.

Я смотрела на него и ждала, что почувствую ненависть.

Но почувствовала только усталость.

В следующие дни всё происходило быстро.

Суд запретил Эверетту приближаться ко мне и к дому. Следователи изъяли камеры, ноутбуки, флаконы и документы. Ванесса заключила соглашение со следствием и признала, что участвовала в переводе денег. Оливия получила защиту как свидетель.

Адвокат Эверетта отказался представлять его после того, как выяснилось, что тот пытался скрыть от него записи.

— Я не могу защищать человека, который продолжает лгать даже своему защитнику, — сказал он в коридоре суда.

Эверетт услышал эти слова.

Впервые он выглядел не злым, а маленьким.

Через месяц суд признал брачное соглашение недействительным в части, которая касалась моих акций. Управление фондом передали независимому попечителю. Эверетту предъявили обвинения в отравлении, подделке документов, незаконной записи и финансовом мошенничестве.

Я не присутствовала на заседании, где ему избирали меру пресечения.

В тот день я была в детской.

Комната, которую он собирался превратить в часть своей сделки, теперь пахла краской и тёплым деревом. На подоконнике стояла коробка с детскими вещами. В пустом шкафу лежала моя серебряная заколка в форме ласточки.

Я сняла её перед первым обследованием и так и не надела обратно.

На крыле всё ещё была тонкая трещина.

Я провела по ней пальцем и заплакала.

Не потому, что жалела о нём.

А потому, что наконец поняла: я слишком долго принимала контроль за заботу.

Через четыре месяца родилась Мия.

Она появилась на свет в ноябре, в семь утра, когда за окном шёл первый настоящий снег. У неё были тёмные волосы и маленький упрямый подбородок.

Я держала её на груди и сказала:

— Тебе никогда не придётся заслуживать право быть любимой.

Лидия сидела рядом и плакала, делая вид, что просто устала.

Наоми принесла мне суп и новый телефон, потому что старый я больше не хотела включать.

Мы переехали в небольшой городок у моря. Дом был не огромным, зато в нём не было потайных объективов. На кухне помещались только мы с Мией, Лидия и круглый стол, который скрипел, когда кто-нибудь ставил на него чашку.

Я начала работать консультантом для женщин, которым нужно было разобраться с брачными договорами и финансовыми документами. По вечерам я училась снова спать при выключенном свете.

Мия росла быстро.

В шесть месяцев она уже тянулась к окну, когда начинался дождь. В девять месяцев научилась хлопать ладонями по столу. В год нарисовала первый рисунок: жёлтый круг, зелёные полосы и чёрная точка в углу.

— Это ты? — спросила я.

Она покачала головой.

— Мама.

— А чёрная точка?

Мия ткнула пальцем в рисунок и сказала:

— Нет.

Я поняла её.

Не всё, что смотрит на тебя, имеет право оставаться в твоей жизни.

Через год после того утра мне пришло письмо от Эверетта.

Он писал, что прошёл лечение, что понял свои ошибки и хочет увидеть дочь. В конце стояла фраза: «Я всё ещё твой муж, Клэр. Мы можем начать сначала».

Я прочитала письмо дважды.

Потом позвонила адвокату.