ЧАСТЬ 4 — Я позволила мачехе занять мой дом перед благотворительным вечером, но после одной фразы её улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

Елена не успела договорить, как телефон отца завибрировал.

Он посмотрел на экран и сразу сбросил вызов.

Телефон зазвонил снова.

— Ответь, — сказала я.

— Это банк.

— Именно поэтому ответь.

Отец включил громкую связь.

— Господин Мерсер, — произнёс незнакомый мужской голос, — если вы хотите избежать огласки, вам нужно немедленно вернуть доверенность и забрать дочь из этого дела.

— Кто вы?

— Человек, который может сделать так, чтобы счета вашей семьи никогда не нашли.

Елена подала знак не говорить.

Но отец уже понял.

— Вы тот, кто получил перевод на полтора миллиона?

В трубке наступила тишина.

Потом голос сказал:

— Вы подписали документ добровольно.

— Меня обманули.

— Это неважно.

Я почувствовала, как медный маяк в кармане царапнул пальцы. Страх отступал, уступая место ясности.

Елена записала номер.

— Разговор окончен, — сказала она и отключила связь.

Через двадцать минут в зал вошли следователь и двое сотрудников полиции. Они забрали папки, телефоны и записи с камер. Джиллиан пыталась звонить одному адвокату за другим.

Первый не ответил.

Второй выслушал её минуту и сказал:

— Я не могу представлять вас после того, как узнал о записи.

Третий потребовал предварительный гонорар, но, услышав сумму обвинений, тоже отказался.

Пейдж сидела на стуле у стены, прижимая к груди маленькую сумочку.

— Кейтлин, — прошептала она, — я не знала, что деньги были украдены.

— Ты подписывала счета.

— Мама сказала, что это семейное распоряжение.

— Ты не спросила ни разу?

Она опустила глаза.

— Я боялась, что без неё у меня ничего не останется.

Я посмотрела на неё и впервые увидела не избалованную наследницу, а взрослую женщину, которая всю жизнь принимала заботу за право брать.

— Теперь тебе придётся узнать, кто ты без неё.

На следующий день Джиллиан услышала собственный голос в кабинете следователя. Запись включили без музыки, без блеска люстр, без её привычной улыбки.

«Она не выдержит долгого суда».

Джиллиан сидела напротив динамика и смотрела на стол.

«После вечера начнём спорить о том, что он финансировал покупку».

— Вы слышите, что говорите? — спросил следователь.

Она молчала.

— Это ваш голос?

Джиллиан подняла голову.

— Я была напугана.

— Вы составили план.

— Я хотела защитить дочь.

— Вы хотели лишить другую дочь дома.

Впервые она не нашла мягкой фразы.

Ей предъявили обвинения в мошенничестве, подделке документов и незаконном присвоении средств. Пейдж заключила соглашение: вернула деньги, передала переписку и признала, что регистрировала фиктивные счета по указанию матери. Она получила условное наказание и обязательные общественные работы.

Мужчина, получивший полтора миллиона, оказался финансовым посредником Джиллиан. Он вывел деньги на несколько счетов, но банк успел заморозить большую часть суммы. Отец подписал бумаги под давлением и ложными объяснениями, поэтому его не обвинили. Однако он потерял должность в совете фонда и сам подал на развод.

Через три дня я вернулась в дом одна.

Главная спальня была пуста. На кровати осталась только вмятина от чемодана Джиллиан. В гардеробной висел один забытый шарф, пахнущий дорогими духами.

Я не выбросила его сразу.

Просто открыла окно и позволила океанскому воздуху вытеснить запах.

В гостевой комнате на нижнем этаже стояла моя коробка с фотографиями. На самом верху лежал снимок, где мама держала меня у маяка. Рядом я нашла свой медный брелок: цепочка порвалась, но маленькая башня всё ещё светилась крошечной красной точкой, когда на неё падало солнце.

Я отнесла его в мастерскую и попросила заменить цепочку.

— Оставить старую? — спросил мастер.

— Да. Она помнит, где была.

Через два месяца суд утвердил возврат оставшихся средств. Дом официально признали моей личной собственностью. Фонд снял имя Джиллиан со всех памятных табличек и направил пожертвования на помощь больным детям, как когда-то хотела моя мать.

Отец переехал в маленькую квартиру недалеко от города.

Мы долго не разговаривали.

Потом он приехал в субботу утром. Привёз коробку с мамиными вещами и стоял у ворот, не решаясь позвонить.

Я открыла сама.

— Можно войти?

— Можно.

Он поставил коробку на стол.

— Я нашёл это в кабинете Джиллиан.

Внутри лежали мамины письма, которые я считала потерянными. На каждом конверте стояла дата, но ни один не был отправлен.

Отец сел напротив.

— Я думал, что если буду молчать, сохраню семью.

— Ты сохранил только видимость.

— Я знаю.

— Мне было семнадцать, папа. Я потеряла маму и потом каждый год доказывала, что имею право сидеть за вашим столом.

Он закрыл глаза.

— Прости меня.

Я не сказала, что всё забыто.

Но положила руку поверх его руки.

Этого было достаточно для первого разговора.

Прошло пять месяцев.

Я перестала просыпаться от каждого звука автомобиля у ворот. Вернула себе главную спальню не потому, что мне нравилась большая кровать, а потому, что больше не хотела уступать пространство из страха.

На первом этаже я открыла небольшую консультационную фирму. По утрам заваривала кофе в синей керамической чашке, проверяла отчёты и слушала океан. В обед ко мне приходила соседская девочка Мия, дочь управляющей, и рисовала за кухонным столом.

Однажды она нарисовала мой дом.

На крыше стоял огромный маяк, хотя настоящего маяка там не было.

— Почему он здесь? — спросила я.

Мия пожала плечами.

— Чтобы ты всегда видела дорогу домой.

Я прикрепила рисунок к холодильнику.

В декабре выпал первый для меня снег за много лет — редкий, почти невозможный для побережья. Он растаял на стеклянной террасе за несколько минут. Я вышла босиком, но теперь пол не казался холодным.

Отец прислал сообщение.

«Я понимаю, если ты не хочешь меня видеть. Но если когда-нибудь захочешь поговорить, я буду рядом».

Я прочитала его дважды.

Через час пришло другое.

От Джиллиан.

«Кейтлин, всё зашло слишком далеко. Я могла бы вернуть тебе деньги, если ты подпишешь заявление и скажешь, что неправильно поняла ситуацию. Мы обе выиграем».

Я представила её голос — мягкий, почти заботливый. Представила, как она снова завязывает жестокость лентой и протягивает мне как подарок.

Потом написала один ответ.

«Я больше не буду спасать вас от последствий ваших решений».

И заблокировала номер.

В тот вечер я достала из ящика медный брелок-маяк. Новая цепочка блестела, но на основании башни осталась старая царапина — след от той ночи, когда я стояла на террасе и думала, что меня снова лишают дома.

Я прикрепила брелок к ключам.

За стеклом темнел океан. Волны били о скалы, но дом не дрожал.

Свет оставался у меня.