ЧАСТЬ 4 — Я рожала одна, пока муж смеялся на юбилее матери, но, увидев человека с младенцем, он резко побледнел

ЧАСТЬ 4

— А что именно касается Роуэна? — спросила я.

В гостиной никто не двигался.

Даже Лео перестал плакать, будто почувствовал, что воздух стал слишком тяжёлым.

Женщина из клиники назвала адрес и попросила приехать за отчётом. Роуэн выхватил телефон со стола, но Гидеон перехватил его запястье.

— Не прикасайся к её вещам.

— Я сам заберу результаты, — процедил Роуэн.

— Уже нет, — сказала я.

Нора убрала папку в кожаную сумку. Застёжка щёлкнула, и этот маленький звук показался мне громче крика.

— Фиби, адвокат будет через двадцать минут.

— Хорошо.

Роуэн смотрел на меня, словно впервые видел не жену, которую можно уговорить, а человека, способного закрыть перед ним все двери.

— Ты не понимаешь, что делаешь, — сказал он.

— Понимаю.

— Если начнёшь официальную процедуру, пострадает Лео.

— Лео пострадал в ту ночь, когда его отец решил, что торт важнее его рождения.

Роуэн отвернулся.

Через двадцать минут приехала его адвокат Марта. Она была маленькой женщиной с жёстким пучком и мокрым зонтом, который оставил на полу чёрную лужу. Роуэн заговорил с ней в прихожей, но дверь оставили открытой.

— Скажи ей, что это семейный спор, — потребовал он.

— Я посмотрю документы, — ответила Марта.

— Ты должна быть на моей стороне.

— Я на стороне закона.

Он резко понизил голос.

— Я заплачу вдвое.

Марта сняла очки и посмотрела на него.

— После подделки подписи и попытки вывести деньги я не буду вашим представителем.

Роуэн замер.

— Ты отказываешься?

— Я отказываюсь участвовать в этом.

Он вернулся в гостиную. На лице у него было выражение человека, который внезапно понял, что привычные слова больше не открывают замки.

Из клиники мы поехали втроём: я, отец и Нора. Роуэн приехал следом через двадцать минут.

В кабинете врача пахло спиртом и бумагой. На столе лежал плотный белый пакет с печатью клиники. Я заметила, как Роуэн смотрит на него, и вспомнила красную папку в нашем доме.

— Сначала вы должны знать, — сказала врач, — анализ подтверждает, что Лео действительно ваш биологический сын, мистер Роуэн.

Он шумно выдохнул.

Я почувствовала, как напряжение в груди ослабевает.

— Но есть другая причина, по которой мы попросили вас приехать, — продолжила она. — В образце Роуэна обнаружен редкий наследственный маркер. Он указывает на заболевание, о котором пациент, вероятно, не знал. Мы рекомендуем срочное обследование и консультацию генетика.

Роуэн побледнел.

— Какое заболевание?

Врач назвала его. Роуэн опустился на стул и впервые за все годы перестал изображать человека, который контролирует ситуацию.

Гидеон тихо спросил:

— Это может передаться ребёнку?

— Вероятность невысокая, но обследование Лео обязательно. Мы направим результаты специалистам.

Роуэн закрыл лицо руками.

Я смотрела на него и не чувствовала торжества. Только усталость. Он хотел проверить, его ли ребёнок, надеясь получить оружие против меня, а получил правду о собственном теле.

— Почему ты сделал этот анализ? — спросила я.

Он не поднял головы.

— Селина сказала, что ребёнок не похож на мою семью. Я хотел убедиться.

Отец сжал челюсти.

— Ты подозревал её после всего, что она пережила?

— Я хотел знать.

— Теперь знаешь, — сказала я.

На следующий день начался настоящий хаос.

Роуэн звонил мне сорок семь раз. Потом писал с неизвестных номеров. Потом приехал к дому и стоял под окнами, пока соседка не вызвала полицию.

— Я могу всё объяснить, — кричал он через закрытую дверь.

Я держала Лео на руках и слышала, как он стучит кулаком по дереву.

— Объяснения закончились в тот момент, когда ты сказал мне рожать самой.

— Фиби, я болен!

Я закрыла глаза.

Это было правдой. И именно поэтому я не позволила себе превратить его болезнь в повод снова спасать его.

— Я желаю тебе лечения, — сказала я через дверь. — Но больше не буду твоей женой.

Официальное заявление приняли через неделю. Следствие подтвердило подделку подписи, переводы и попытку вывода денег. Суд обязал Роуэна вернуть средства и назначил ему ограничение на приближение к дому до окончания разбирательства.

Селина пришла ко мне однажды утром. На ней было то самое жемчужное ожерелье, которое она показывала гостям на юбилее.

— Ты разрушила моего сына, — сказала она.

— Ваш сын разрушил доверие сам.

— Он любит тебя.

— Любовь не даёт права красть и унижать.

Она сжала губы.

— Ты всегда считала себя лучше нас.

— Нет. Я просто перестала считать себя обязанной терпеть.

Она ушла, не попрощавшись.

Самым тяжёлым оказался не суд и не банк.

Через две недели я вошла в прежнюю детскую и увидела пустую половину шкафа. Роуэн забрал свои вещи, но оставил фотографию с первого ультразвука. Она лежала на полу рядом с деревянной табличкой «Лео».

Я подняла фотографию.

На её краю виднелся след от его большого пальца — тёмная полоска от чернил.

Я положила снимок в ящик, а табличку повесила над кроваткой.

Пустая комната больше не казалась заброшенной.

Она стала моей.

Через четыре месяца я вернулась к работе. Сначала взяла один небольшой проект, потом второй. Я проверяла финансовые отчёты в кабинете с окнами на реку, а по вечерам ехала домой к Лео, который уже учился переворачиваться.

Отец приезжал по субботам. Он приносил суп, слишком большие мягкие игрушки и всегда спрашивал, можно ли взять внука на руки.

— Ты можешь просто заходить, — говорила я.

— Я слишком долго думал, что ты не хочешь меня видеть.

— Я не хотела видеть твоё состояние. Это не одно и то же.

Он кивал и молча мыл руки перед тем, как брать Лео.

Однажды в ноябре выпал первый снег. Мы стояли у окна, а сын рисовал на запотевшем стекле пальцем кривой круг.

— Это папа? — спросила я, хотя знала, что он ещё не умеет говорить.

Лео засмеялся.

Я тоже засмеялась.

В тот вечер пришло сообщение от Роуэна. Он писал, что прошёл обследование, начал лечение и теперь понимает, сколько потерял. Просил разрешить ему увидеть сына и хотя бы однажды поговорить без адвокатов.

Я долго смотрела на экран.

Потом ответила: «Я рада, что ты лечишься. Встречи с Лео будут только по решению специалистов и в присутствии наблюдателя. Возвращаться к прежним отношениям я не буду».

Он написал почти сразу: «Ты действительно ничего ко мне не чувствуешь?»

Я поставила телефон экраном вниз.

Чувствовала.

Боль. Жалость. Память. Но уже не обязанность.

Через месяц суд утвердил порядок встреч. Роуэн видел Лео дважды в месяц в детском центре. Он приходил вовремя, приносил книги и старался не говорить обо мне плохо. Это было немного, но этого хватало, чтобы сын рос без чужой войны внутри себя.

Однажды Роуэн попросил меня остаться после встречи.

— Я услышал твоё сообщение, — сказал он.

Я замерла.

В комнате стоял диктофон, включённый по правилам центра. Роуэн посмотрел на него, потом на меня.

— Я сказал тебе: «Справься сама». Я думал, что это просто слова.

— Для меня они стали решением.

— Я понял это слишком поздно.

— Да.

Он кивнул.

— Я не прошу вернуть всё.

— Хорошо.

— Только скажи, что когда-нибудь простишь меня.

Я посмотрела на Лео, который сидел на ковре и раскладывал деревянные кубики.

— Я уже простила тебя настолько, чтобы перестать ждать от тебя другого человека.

Роуэн опустил глаза.

Я забрала сына и вышла на улицу.

Вечером дома Лео уснул, прижавшись щекой к моему плечу. Я укрыла его и поправила над кроваткой деревянную табличку.

За окном снег ложился на подоконник. На столе рядом с чашкой чая лежал мой старый телефон с сохранённым сообщением: «Маме понравились часы. Вернусь в понедельник».

Я больше не открывала его почти год.

Теперь открыла, перечитала и удалила.

Потом взяла медную застёжку от пальто отца, которую он однажды оставил у нас после больницы. Она лежала в ящике рядом с первой пустышкой Лео.

Я прикрепила её к ключам от новой квартиры.

Маленький кусочек металла тихо звякнул, когда я закрыла дверь.

И впервые этот звук не напомнил мне о прошлом.

Он означал, что я дома.