ЧАСТЬ 4

Щелчок раздался ещё раз, но выстрела не последовало.

Томас бросился к двери и ударил по выключателю. Комната погрузилась в темноту.

— На пол! — крикнул он.

Я прижала Виктора к койке, закрывая его собой. Вентилятор продолжал щёлкать, будто ничего не происходило.

Дверь распахнулась.

В коридоре вспыхнули фонари. Один из охранников вошёл, но Томас выбил оружие из его руки и прижал его к стене.

— Кто тебя послал?

— Я ничего не знаю!

— Врёшь.

Виктор, бледный и слабый, снял с прикроватного столика телефон.

— Полиция уже едет, — сказал он.

Я посмотрела на него.

— Ты вызвал её?

— Пока ты говорила с Карло. Я включил запись.

Он впервые улыбнулся, но улыбка вышла кривой.

— Я привык покупать молчание. Сегодня решил купить время.

Через семь минут дом наполнился людьми в форме. Они забрали поддельного охранника, изъяли пакет с проколом и закрыли медицинскую комнату.

Томас сам надел на себя наручники.

— Я не вводил вещество, — сказал он мне.

— Но подписывали ложные записи.

— Да.

— Почему?

Он посмотрел на телефон в моей руке.

— Карло прислал мне фотографию моей дочери из школы. На обороте была дата. Я понял, что у меня есть сутки, чтобы выбрать, кого предать.

— Вы могли рассказать Виктору.

— Тогда она бы погибла раньше, чем я успел бы добраться до неё.

Я хотела ненавидеть его, но увидела в его глазах ту же беспомощность, которую чувствовала сама возле больничной койки матери.

Виктора увезли в клинику под охраной. Я поехала домой к Елене с двумя полицейскими.

Карло ждал нас в кухне.

Он был старше, чем на фотографии, но глаза остались теми же — холодными и внимательными. На столе лежал мой латунный ключ с красной эмалью.

Я остановилась.

— Где вы его взяли?

— Твоя мать оставила его на шее, когда убегала из огня. Я нашёл его в пепле и хранил все эти годы.

Елена сидела у стены, связанная телефонным кабелем. Её белые волосы рассыпались по плечам.

— Не слушай его, Меган, — сказала она.

— Ты знала, что Виктор мой брат?

Мать заплакала.

— Я знала, что Даниэль любил нас обеих. Но после пожара мне сказали, что мальчик погиб. Я боялась искать правду.

Карло усмехнулся.

— Правда никому не нужна. Людям нужна безопасность.

— Поэтому вы убивали Виктора?

— Я возвращал себе то, что принадлежало моей семье.

— Вы отравили его, подкупили врачей и держали дочь Томаса в заложниках.

— Осторожнее.

— Ваша речь уже записывается.

Карло замер.

Полицейский за моей спиной поднял телефон, на котором шла запись его звонка Виктору. Я включила громкую связь.

«Привези Виктора к старой пекарне до полуночи. Иначе твоя мать узнает, что огонь может вернуться».

Карло слушал собственный голос.

Сначала он улыбался.

Потом улыбка исчезла.

— Это ничего не докажет.

— Мы нашли камеры, — ответил следователь. — И аптечные записи. И ваши переводы временному помощнику.

Карло отступил к окну.

— Виктор всё равно преступник. Он не сможет выступить против меня.

— Сможет, — сказала я. — Если захочет жить иначе.

Карло бросился к двери, но не успел сделать и трёх шагов. Его повалили на кухонный ковёр.

Елена закрыла лицо руками.

Я подняла ключ со стола.

Он был тёплым от чужих пальцев.

Позже выяснилось, что Карло организовал пожар, подделал документы о смерти Даниэля, много лет выводил деньги из компании и нанял помощника, чтобы медленно убить Виктора. Томас действительно скрывал правду, но после ареста Карло его дочь нашли живой у школьной подруги, где её прятали по указанию полиции.

Виктор дал показания.

Он признался в собственных преступлениях, отказался от части имущества и передал следствию книги счетов. Это не сделало его невиновным. Но впервые он перестал прятаться за страхом других людей.

Через три недели я пришла в комнату Виктора забрать его вещи.

На стене висела фотография из пекарни. Рядом стояла пустая тумбочка, а на ней остался круг от стакана.

— Забери снимок, — сказал Виктор.

— Тебе он нужен больше.

— Я всю жизнь смотрел на него и видел только пожар. Теперь вижу вас.

Он протянул мне маленькую коробку.

Внутри лежала детская деревянная машинка с обугленным колесом.

— Это всё, что осталось у меня от той ночи.

Я не взяла её.

— Оставь себе. Но если когда-нибудь захочешь позвонить, звони не как преступник и не как спасённый пациент.

— А как кто?

— Как брат.

Он кивнул.

Это было первое обещание, которое я ему поверила.

Через четыре месяца мама переехала ко мне в маленькую квартиру у реки. По утрам она поливала базилик на подоконнике, а я работала в районной клинике и больше не брала ночные вызовы из богатых домов.

Виктор проходил лечение и каждую неделю присылал матери короткие письма. Сначала она не отвечала. Потом начала дописывать внизу по одной строчке.

Однажды в ноябре мы сидели на кухне, и за окном пошёл первый снег.

— Он правда твой брат? — спросила мама.

Я положила ладонь на её руку.

— Да.

— Ты злишься на меня?

Я посмотрела на её старую чашку, на лекарственный контейнер возле чайника и на ключ, лежавший рядом с доской для хлеба.

— Раньше злилась. Теперь понимаю, что ты тоже была ребёнком, когда от тебя потребовали быть сильной.

Она заплакала тихо, без всхлипов.

Я обняла её.

В тот вечер пришло письмо от Карло из тюрьмы.

Он писал, что всё можно исправить. Что компания должна вернуться семье. Что я обязана свидетельствовать в его пользу, потому что именно он сохранил ключ и тем самым «подарил мне прошлое».

Я прочитала письмо до конца.

Потом написала ответ.

«Вы не сохранили моё прошлое. Вы пытались использовать его против меня. Больше не звоните моей матери, моему брату и мне».

Я не добавила ни угроз, ни проклятий.

Только поставила точку.

Виктор однажды позвонил вечером.

— Я хочу приехать на Рождество, — сказал он.

— Мама знает?

— Я спросил её первой.

— Тогда приезжай.

— Ты всё ещё боишься меня?

Я посмотрела на окно. На стекле отражались гирлянда, чайник и красная эмаль на латунном ключе.