ЧАСТЬ 4

Я посмотрела на Цинь И. Он ещё не знал, что худшая новость ждала его не в Лхасе.

— Я ничего не передавала, — сказала я в телефон.

— Тогда пришлите нам подтверждение сегодня.

— Пришлю.

Цинь И услышал последние слова и вырвал у меня телефон, но мама мгновенно забрала его обратно.

— Не прикасайся к ней, — сказала она.

Он отступил. Впервые за много лет он не знал, как вернуть разговор под свой контроль.

Телефон зазвонил снова.

Теперь звонила его мать.

Цинь И ответил дрожащей рукой.

— Мам, зачем ты отправила им эти сообщения?

Пауза.

— Ты не понимаешь, что сделал? — спросил он.

Из динамика донёсся приглушённый женский голос. Он побледнел.

— Ты обещала, что всё уладишь.

Мама Цинь И что-то сказала громче, и я услышала отдельные слова: «долги», «документы», «больше не прикрываю».

Он отключился.

Через десять минут позвонил его адвокат. Цинь И отошёл к окну, но зал ожидания был слишком тихим, и мы слышали каждую реплику.

— Вы должны приехать в Пекин и объяснить, на каком основании отправили заявление от имени Тан Линь, — сказал адвокат.

— Я просто хотел сохранить её место.

— Вы написали, что она отказалась от поступления.

— Я думал, она передумает.

— Вы не имеете права думать за совершеннолетнего человека.

— Вы мой адвокат. Исправьте это.

— Я больше не буду вас представлять, если вы продолжите скрывать факты.

Цинь И прижал телефон к уху.

— Какие ещё факты?

— Финансовые переводы, поддельное заявление и записи разговоров. Ваша мать передала всё университету и родителям Тан Линь.

Лицо Цинь И стало серым.

Он медленно опустил руку.

— Ты записала меня? — спросил он.

— Нет. Твоя мать записала разговор, когда поняла, что ты собираешься использовать мои документы.

— Я не хотел причинить тебе вред.

— Ты хотел, чтобы я осталась удобной.

— Я любил тебя.

— Любовь не требует, чтобы один человек постоянно уменьшал себя.

Он смотрел на меня, будто впервые слышал собственные слова со стороны. Мама включила запись ещё раз. Из телефона снова раздался его голос:

«Линь никуда не денется. Даже если я отдам её билет, она приедет следом».

Цинь И закрыл глаза.

— Я так не говорил.

— Говорил, — ответила Вань Цзюань. — Я слышала.

— Ты тоже всё разрушила.

— Нет. Ты сам это сделал, когда решил, что все вокруг обязаны терпеть.

В тот вечер я не поехала с ними в гостиницу. Мама сняла для меня маленькую комнату недалеко от монастыря. На кровати лежало чистое покрывало, у окна стояла треснувшая чашка, а на стене висел календарь с изображением гор.

Я открыла сумку и вынула красную эмалевую бирку в форме полумесяца. Краска на краю давно стёрлась. На обратной стороне всё ещё виднелись мои неровные буквы: «Лхаса. Наше обещание».

Я перевернула бирку и добавила ниже одну строчку: «Мне».

На следующий день университет подтвердил моё зачисление. Через два дня Цинь И получил официальное требование удалить заявление и вернуть деньги, которые я переводила ему на подготовительные курсы и поездки. Я не подавала отдельный иск. Его мать сама передала документы, а университет направил дело в комиссию по нарушениям.

Я не радовалась.

Мне было только тихо.

Вань Цзюань уехала домой. Позже она прислала мне короткое сообщение: «Прости, что долго верила не тебе». Я ответила: «Теперь верь себе».

Цинь И пытался звонить.

Сначала он говорил, что всё объяснит.

Потом обещал измениться.

Потом обвинял меня в том, что я уничтожила наши общие планы.

Я не отвечала.

На третий день его адвокат прислал мне копию соглашения о возврате денег. Цинь И продал мотоцикл, отказался от поездки и вернулся к родителям. Его роман с Вань Цзюань закончился ещё до того, как они успели сделать вид, будто это была великая история любви.

Через шесть недель я приехала в Пекин.

В общежитии пахло свежей краской, рисовой кашей и мокрыми зонтиками. Моя соседка по комнате, Мэй, повесила над столом бумажного журавлика и спросила:

— Ты правда одна проделала весь этот путь?

— Не совсем, — ответила я. — Сначала я долго тащила с собой человека, который не хотел идти рядом.

Она не стала расспрашивать.

Это мне понравилось.

Я начала учиться, подрабатывала в небольшой мастерской макетов и каждый вечер звонила маме. У меня появились собственные маршруты: булочная у восточных ворот, библиотека с тёплым подоконником, парк, где по утрам старики медленно двигались под музыку.

Однажды в ноябре выпал первый снег. Я стояла возле окна мастерской и вырезала картонную модель моста, когда пришло сообщение от Цинь И.

«Я понял, что был неправ. Вернись. Мы можем начать сначала. Я всё ещё храню тот билет».

Через минуту пришло второе.

«Ты ведь не забыла наше обещание?»

Я достала из ящика красную бирку-полумесяц. Положила её на стол рядом с карандашами и посмотрела на слово, которое дописала в Лхасе.

«Мне».

Я набрала ответ.

«Я не вернусь. Моё обещание больше не связано с тобой. Береги себя».

Он позвонил сразу. Я не подняла трубку.

Вечером мама прислала фотографию старого двора. На скамейке лежал мой детский велосипед, а рядом стояла пустая коробка, в которой я когда-то хранила письма Цинь И. Она убрала их, не спрашивая меня. Я поняла, что больше не хочу хранить прошлое в местах, где оно может снова притвориться будущим.

Прошло четыре месяца.

Я научилась ездить на велосипеде по пекинским улицам, не проверяя, идёт ли кто-нибудь рядом. На моём столе появилась чашка с маленькой трещиной, такая же, как в той гостиничной комнате в Лхасе. По вечерам я рисовала здания, мосты и окна, в которых горел свет.

Однажды Мэй заметила бирку на моей сумке.

— Почему полумесяц?

— Раньше я думала, что он отмечает место, куда мы должны приехать вместе.

— А теперь?

Я застегнула сумку и улыбнулась.

— Теперь он напоминает, что я могу выбрать любой маршрут.

За окном медленно падал снег. На стекле таяли белые точки, а город шумел так, будто у него никогда не было чужих обещаний.

Я вышла из мастерской и пошла к метро. Красная бирка тихо ударялась о молнию сумки — ровно так же, как в то утро на вокзале.

Но теперь этот звук больше не был прощанием.

Он был моим шагом.

И я больше никуда не опаздывала.

Пропустили начало?