ЧАСТЬ 4

Он готов был уничтожить всё.

И начал с телефонных звонков.

В воскресенье в шесть утра Уоррен позвонил своему риелтору и потребовал отменить встречу с покупателем. Через минуту он позвонил снова, потому что риелтор отказался.

— Вы работаете на меня, — кричал Уоррен.

— Уже нет, — ответил тот. — Мне пришло уведомление о запрете сделки.

— Это ошибка.

— Ошибка была в том, что вы попытались продать имущество после получения официального уведомления.

Уоррен бросил телефон на мраморный столик. Аппарат раскололся, а рядом с ним осталась тонкая полоска красного вина.

В семь часов он позвонил Марте Левин.

— Заберите бумаги, — сказал он. — Я готов обсудить разумную сумму.

— Обсуждать нужно было до того, как вы унизили детей и попытались скрыть документы.

— Это семейное дело.

— Нет. Теперь это юридическое дело.

— Вы не понимаете, с кем разговариваете.

— Я прекрасно понимаю.

Марта отключилась.

В половине восьмого Уоррен приехал к дому моих родителей. Я увидела его из окна кухни. Он стоял у калитки без пиджака, в белой рубашке с расстёгнутым воротом. На рукаве темнело пятно от вина.

Сэди и Джун ещё спали наверху.

Отец вышел к нему первым.

— Эллисон дома? — спросил Уоррен.

— Да.

— Мне нужно с ней поговорить.

— Тогда говори здесь.

— Это не ваше дело.

Отец открыл ворота шире.

— Ты сам сделал его нашим делом, когда подписал документы на деньги нашей дочери.

Уоррен побледнел.

— Она настроила вас против меня.

— Нет. Ты сам всё рассказал на записи.

Он замер.

Я вышла на крыльцо.

— Ты знал о камере? — спросил Уоррен.

— Нет. Но теперь знаю, что ты сказал.

— Это вырвано из контекста.

— В каком контексте ты говоришь, что я никуда не уйду, потому что мне некуда идти?

Он отвёл взгляд.

— Я был зол.

— А когда ты сказал, что отберёшь девочек?

— Я испугался.

— А когда ты согласился с Беверли унизить их?

Уоррен сжал пальцы.

— Ты всё преувеличиваешь.

Тогда отец включил запись на громкой связи.

Из маленького динамика снова прозвучал голос Уоррена:

— Ей некуда идти. Все считают, что деньги и дом принадлежат мне.

Уоррен услышал собственные слова со стороны.

Он стоял у калитки и слушал себя, будто это говорил чужой человек. На последней фразе его лицо стало серым.

— Вы не можете использовать это против меня, — прошептал он.

— Ты использовал это против себя, — ответила я.

Он посмотрел на меня.

— Эллисон, пожалуйста.

Это было первое «пожалуйста» за одиннадцать лет брака, которое не звучало как приказ.

Но я больше не хотела спасать его от последствий.

— Уезжай, Уоррен.

— Я могу всё исправить.

— Нет. Ты можешь только перестать усугублять.

Он ушёл, не попрощавшись.

В тот же день Марта подала заявление о защите имущества и временном порядке общения с детьми. Судья назначил слушание на следующую неделю. Уоррен пришёл туда в дорогом костюме, но без прежней улыбки.

Его адвокат попытался представить меня зависимой женой, которая внезапно решила разрушить семью.

Марта показала выписки.

Затем — договор займа.

Потом — запись с камер.

Когда прозвучала фраза о том, что мне некуда идти, Уоррен опустил голову.

Судья долго смотрела на него.

— Вы считаете нормальным лишать детей еды в присутствии гостей?

— Это была не моя идея, — пробормотал он.

— Но вы её поддержали.

— Я был под давлением семьи.

— Вы взрослый человек.

После слушания ему назначили ограниченное общение с дочерьми под наблюдением и запретили распоряжаться поместьем. Соглашение родителей осталось в силе. Вскоре независимая оценка показала: без моих денег и средств родителей Уоррен не смог бы завершить покупку.

Юридически он не потерял всё.

Но потерял возможность притворяться, что всё принадлежит ему.

Через три дня я вернулась в поместье за вещами.

В гостиной всё ещё стояли белые стулья после праздника. На краю бассейна лежала засохшая салфетка. В кладовой я увидела тот самый треснувший пластиковый контейнер.

Я взяла его в руки.

Он был лёгким, дешёвым и почему-то казался тяжелее всех вещей в доме.

В спальне Уоррена на стене висела фотография, где он держал бокал на фоне колонн. Я сняла её и оставила на кровати.

Потом вошла в комнату девочек.

Там было пусто.

Сэди забрала свои книги, Джун — мягкую игрушку и жёлтую резинку для волос. На подоконнике осталась только маленькая деревянная лошадка, которую они забыли взять.

Я поставила её в сумку.

Уоррен появился в дверях.

— Ты правда забираешь всё?

— Только наше.

— А если я изменюсь?

— Тогда изменишься не ради того, чтобы вернуть нас.

Он сел на край кровати.

— Я не думал, что ты способна так поступить.

— Я тоже.

Через два месяца мы переехали в небольшой городок рядом с военной базой. Я снова вернулась к службе, но выбрала должность, которая позволяла чаще быть дома. По утрам я отвозила девочек в школу, по вечерам проверяла их домашние задания и училась готовить пирог, который Джун называла «слишком честным», потому что он каждый раз подгорал.

Сэди стала рисовать планы домов.

Однажды она показала мне рисунок: маленький жёлтый дом, рядом две девочки и женщина в форме. Над дверью было написано: «Здесь всем хватает места».

Я долго не могла говорить.

— Мам, тебе не нравится? — спросила Сэди.

— Мне нравится больше всего на свете.

— Папа сказал, что мы ещё можем вернуться.

Я отложила карандаш.

— А ты хочешь?

Она посмотрела на Джун.

— Я хочу, чтобы нас там ждали. Не чтобы нам разрешали войти.

Это было больнее любого решения суда.

Через пять месяцев пришло письмо от Уоррена.

Он писал, что продал часть земли, погасил долг и начал ходить к семейному консультанту. В конце просил разрешить ему приехать на школьный праздник.

Я прочитала письмо дважды.

Потом ответила:

«Ты можешь увидеть дочерей в назначенное время и в присутствии специалиста. Возвращаться в мою жизнь ты не будешь. Я больше не стану защищать человека, который сам выбрал разрушение».

Я не испытывала торжества.

Только тишину.

Первый снег выпал в ноябре. Джун приклеила к окну бумажные снежинки, а Сэди поставила на полку деревянную лошадку из пустой комнаты. Я повесила рядом свой старый служебный жетон и ключи от нового дома.

В тот вечер мы ели суп за маленьким столом.

На нём не было дорогих блюд, белых колонн и сотни гостей.

Зато каждая тарелка принадлежала тому, кто сидел перед ней.

Сэди вдруг подняла ложку.

— Мам, а если кто-то снова скажет, что мы недостаточно важны?

Я посмотрела на двух дочерей и улыбнулась.

— Тогда мы просто встанем и уйдём.

За окном снег ложился на подоконник.

А на кухонной полке стоял треснувший пластиковый контейнер, который я не выбросила.

Не как напоминание о нём.

Как доказательство того, что однажды я всё-таки выбрала нас.

Мы больше не ждали разрешения сесть за стол.