ЧАСТЬ 4

Я приехал в больницу один.

Было 6:20 утра, через сорок минут после звонка. Снег лип к лобовому стеклу, дворники скрипели, а на соседнем сиденье лежала фотография Эмили, которую я всю дорогу держал двумя пальцами, словно боялся стереть её лицо.

У входа меня встретил полицейский.

— Вы Андрей Воронцов?

— Да.

— Женщина в палате тридцать два просила не пускать никого больше.

— Она сказала, кто я?

— Сказала: «Это мой отец. Но он не знает, что я всю жизнь его ждала».

Я не смог сразу ответить.

В палате пахло лекарствами и мятным чаем. У окна стояла женщина с короткими седыми волосами. Ей было около пятидесяти восьми. На тумбочке лежала маленькая деревянная лопатка с выжженной буквой «К».

Такая же висела у меня дома.

Женщина повернулась.

— Папа?

Я остановился у двери.

Элена была похожа на Клару глазами. Не цветом — выражением. Тем самым внимательным, чуть печальным взглядом, которым Клара смотрела на меня, когда я возвращался слишком поздно.

— Ты Эмили?

— Теперь меня зовут Элена. Но да. Я Эмили.

Я подошёл к кровати. Колени подломились, и пришлось взяться за спинку стула.

— Томас?

Она опустила взгляд.

— Умер в девяносто третьем. Пневмония. Ему было тридцать два.

Внутри меня что-то оборвалось, но слёз не было. Я сорок лет плакал по детям, которых считал мёртвыми. Оказалось, один жил рядом с морем, а другой успел стать взрослым мужчиной и уйти, не узнав, что отец всё ещё ждёт.

— А Клара?

Элена сжала край одеяла.

— Мама умерла в две тысячи седьмом. Она до последнего думала, что Гвен следит за нами.

— Почему вы не вернулись?

— Потому что она прислала нам письмо от твоего имени.

Элена достала из ящика сложенный лист.

В нём было написано: «Я не хочу больше вас искать. Вы разрушили мою жизнь. Не возвращайтесь».

Подпись была моей.

— Я не писал этого.

— Теперь я знаю.

Она посмотрела на меня.

— Мама узнала правду незадолго до смерти, но уже не могла ехать. У неё было больное сердце. Она сказала мне найти тебя, когда опасность исчезнет.

— Почему ты ждала так долго?

— Потому что боялась, что опасность никуда не исчезла.

В тот же день полиция приехала в мой дом. Гвен сидела на кухне, между старым буфетом и окном. На столе лежала деревянная лопатка Клары, которую я снял с крючка и положил рядом с коробкой.

Следователь разложил документы Михаила.

Там были банковские переводы, копии поддельных доверенностей, письмо Уолтера и расписка, подписанная Гвен. Она получила деньги матери Клары за три недели до исчезновения.

— Вы признаёте подпись? — спросил следователь.

— Это старые бумаги.

— Мы отправим их на экспертизу.

— У вас нет права устраивать здесь обыск.

— Ордер уже выдан.

Гвен схватилась за телефон.

— Моему адвокату немедленно.

Через десять минут адвокат приехал. Он вошёл быстро, снял перчатки и сразу увидел кассету, фотографии и документы.

— Я не буду это защищать, — сказал он.

Гвен уставилась на него.

— Что ты сказал?

— Я представлял вас по имущественному делу. Но теперь речь идёт о похищении, подделке документов и сокрытии преступления. Вам нужен другой адвокат.

— Ты не можешь бросить меня!

— Могу. И уже бросил.

Гвен начала звонить всем, кого знала. Бывшему окружному прокурору. Старому знакомому в полиции. Брату своего мужа. Каждый разговор заканчивался одинаково.

— Нет, я не буду вмешиваться.

— Но ты обещал!

— Это было сорок лет назад.

Она пыталась сохранить голос спокойным, но руки дрожали так сильно, что телефон несколько раз падал на стол.

Потом следователь включил магнитофон.

Голос Гвен прозвучал из маленького динамика — молодой, резкий, уверенный:

— Если Клара заговорит, Андрей никогда не узнает, где они. А если узнает, он уже не поверит ни одному документу.

Гвен слушала собственные слова.

Сначала она моргала.

Потом закрыла рот ладонью.

— Это не я, — прошептала она.

Следователь остановил запись.

— Мы нашли копию магнитофонной плёнки в доме Уолтера. На ней ваша речь.

— Я была напугана.

— Вы были взрослым человеком.

— Я не хотела, чтобы кто-то умер.

— Но вы позволили всем думать, что они умерли.

На следующий день Гвен арестовали. Уолтер к тому времени давно умер, поэтому судить его было невозможно. Но в подвале его дома нашли старую дорожную сумку Клары, детский свитер Томаса и письмо, которое он так и не отправил.

В письме было всего две строки: «Деньги спрятаны. Девочка жива. Если Андрей появится, скажи, что он сам отказался от них».

Я держал этот лист в руках и думал, сколько лет можно украсть одной фразой.

Михаил пришёл ко мне вечером.

— Я виноват, — сказал он.

— В чём?

— Я хотел продать дом. Знал, что Гвен боится коробки, и всё равно молчал.

— Ты испугался.

— Это не оправдание.

— Нет. Но это объяснение.

Он сел напротив меня.

— Ты меня ненавидишь?

— Сейчас нет. Я слишком устал ненавидеть.

Через две недели мы с Эленой вернулись к реке. Лёд на поверхности уже треснул, вода двигалась тяжело и чёрно. Она принесла маленькую коробку с прахом Томаса и Клары.

— Мама хотела, чтобы их прах был здесь, — сказала она.

— Она всё ещё боялась этой реки?

— Нет. Она боялась, что ты никогда не узнаешь правду.

Мы долго стояли молча.

Потом Элена спросила:

— Почему ты оставил наши комнаты нетронутыми?

— Потому что не умел прощаться.

— А теперь умеешь?

Я посмотрел на воду.

— Теперь я знаю, что прощание не всегда означает конец любви.

Дом я не продал. Но перестал жить в нём как сторож прошлого. Комнату Томаса превратил в мастерскую. Там стоял его деревянный железнодорожный набор, который я впервые за сорок лет достал из коробки.

Комнату Эмили оставил светлой. Снял старое покрывало, покрасил стены и поставил у окна кресло для Элены.

Она приезжала каждую субботу.

В первый раз привезла рисунок своего внука. На нём были нарисованы мост, река и четыре человека, держащиеся за руки.

— Это ты? — спросил я.

— Да.

— А это кто?

— Мама, Томас и я.

— А где я?

Она показала на маленькую фигуру у края бумаги.

— Ты стоишь и ждёшь.

Я улыбнулся, хотя глаза наполнились слезами.

— Теперь я больше не жду.

— Почему?

— Потому что ты уже пришла.

Весной суд назначил первое заседание по делу Гвен. Я не поехал. Мне не нужно было снова слышать её голос, чтобы знать правду. Она потеряла дом, деньги и свободу не из-за моей мести, а потому что слишком долго считала ложь более надёжной, чем совесть.

В мае мне пришло письмо от её адвоката.

Гвен просила встречи.

Она написала, что хочет объяснить, почему всё сделала. Что Уолтер заставил её. Что она боялась. Что в душе всегда надеялась, что Клара и дети вернутся.

Я прочитал письмо дважды.

Потом ответил:

«Я верю, что вы боялись. Но я больше не буду спасать вас от последствий вашего выбора. Надеюсь, однажды вы скажете правду не мне, а себе».

Элена помогла мне прикрепить письмо к конверту.

— Ты уверен, что не хочешь увидеть её?

— Уверен.

— Я думала, ты всю жизнь мечтал об этом.

— Я мечтал увидеть Клару и вас. Не Гвен.

В начале декабря выпал первый снег. Я пришёл в комнату Эмили, открыл окно и услышал, как где-то в мастерской тихо стукнули деревянные колёса игрушечного поезда.

На стене висел рисунок её внука. На подоконнике лежала фотография Клары. А на столе стояла жестяная коробка, уже очищенная от масла и ржавчины.

Я больше не прятал её.

Вечером Элена принесла чай и остановилась у двери.

— Папа, можно я переночую?

— Конечно.

— В моей старой комнате?

Я посмотрел на кровать, на новое покрывало и на маленькую трещину в деревянной спинке.

— В своей комнате.

Она улыбнулась.

Я повесил на стену деревянную лопатку Клары. Не как памятник исчезновению, а как знак того, что в этом доме снова готовят ужин для живых.

За окном снег заметал дорожку к реке.

Я закрыл дверь.