ЧАСТЬ 4

«Завтра в восемь утра. Старый виноградный пресс. Приедьте одна, иначе он умрёт»…

Я перечитала сообщение и почувствовала, как ребёнок внутри меня снова толкнулся.

Иньиго выхватил телефон, но я успела убрать его руку.

— Не трогайте.

— Это ловушка.

— Возможно.

— Альба, они знают, что вы напуганы.

— А если это действительно Даниэль?

Он замолчал.

Мужчина в бежевом пальто попытался выйти через кухню, но Иньиго перегородил ему дорогу.

— Вы никуда не пойдёте.

— Вы не понимаете, с кем связываетесь.

— Впервые за семь лет понимаю слишком хорошо.

В девять вечера Иньиго позвонил своему адвокату. Тот ответил после третьего гудка.

— Томас, мне нужна срочная помощь.

Он включил громкую связь.

— Я больше не представляю вас, — сухо сказал адвокат.

Иньиго застыл.

— Что?

— Ваш отец уже утром перевёл все активы на другие компании. Если вы выступите против него, вас обвинят в хищении документов и шантаже.

— У меня есть признание.

— У вас есть запись, сделанная незаконно, и письмо, которое вы скрывали семь лет. Этого мало.

— А если я передам документы полиции?

— Тогда передавайте вместе с доказательствами происхождения. И не подписывайте ничего, что вам принесут. Они попытаются объявить вас невменяемым или сообщить, что вы украли бумаги у семьи.

Иньиго медленно опустил телефон.

— Он отказался от вас, — сказала я.

— Он отказался от меня давно. Просто сегодня произнёс это вслух.

Ночью мы не спали. Я спрятала оригиналы в жестяную коробку из-под бабушкиных леденцов, а фотографию Даниэля положила под наволочку. Мужчина в бежевом пальто сидел под охраной в запертой кладовой и молчал.

В семь сорок пять я вошла в старый пресс.

Помещение пахло виноградной пылью, железом и прошлогодним вином. Под потолком висела паутина, а деревянный рычаг скрипел от каждого порыва ветра.

Иньиго хотел идти со мной.

— Если я не выйду через десять минут, вызывайте полицию, — сказала я.

— Я пойду следом.

— Нет.

— Вы не обязаны снова спасать всех одна.

Эта фраза ударила сильнее, чем он рассчитывал.

В глубине пресса зашуршали шаги.

— Альба?

Я узнала голос, но не поверила ему.

Из-за старой бочки вышел мужчина с тростью. Лицо было худым, волосы почти полностью седыми, левая рука неподвижно прижата к груди.

— Даниэль.

Он улыбнулся, и я увидела знакомую щербинку между передними зубами.

Я бросилась к нему, но остановилась в шаге. Слишком страшно было прикоснуться к человеку, которого семь лет оплакивала.

— Это правда ты?

— Прости, что заставил ждать.

— Я думала, ты нас бросил.

— Я пытался вернуться.

Даниэль рассказал, что после аварии его нашли рабочие и отвезли в частную клинику. Люди Валькарселя перехватили его документы, а затем перевезли в загородный дом. Он провёл там почти год, пока не сбежал. Из-за травмы и страха он жил под чужим именем, собирая доказательства против тех, кто подделал документы.

— Почему ты не написал маме?

— Писал. Все письма перехватывали. Одно дошло до Иньиго.

Иньиго вошёл в пресс и опустил голову.

— Я должен был искать тебя дольше.

— Должен был, — ответил Даниэль. — Но ты всё-таки пришёл.

Снаружи раздался шум машин.

Даниэль крепче сжал трость.

— Они нашли меня.

У входа остановились две полицейские машины. За ними подъехал Сергео.

Мой муж вышел, поправляя воротник дорогого пальто.

— Альба, тебе нельзя доверять этим людям. Поехали со мной.

Я посмотрела на него и впервые не почувствовала ни боли, ни желания объясниться.

— Ты забрал деньги и оставил меня беременную одну.

— Я испугался.

— Нет. Ты выбрал себя.

— Я могу всё исправить.

— Уже исправил. Ты показал мне, кто ты.

Сергео заметил Даниэля и отступил.

— Этого человека не существует.

— Тогда почему ты побледнел? — спросила я.

Полиция вошла в пресс. Иньиго передал им запись, документы и список счетов, который Даниэль собирал годами. Мужчина в бежевом пальто попытался уничтожить телефон, но его задержали. В тот же день началось расследование против отца Иньиго и посредников, которые подделали договоры.

Сергео тоже вызвали на допрос. Выяснилось, что он не просто ушёл. За месяц до побега он подписал предварительное соглашение о продаже фермы через ту самую подставную фирму. Он надеялся получить деньги и избавиться от долгов.

Когда следователь положил перед ним копию договора, Сергео пробормотал:

— Я не знал, что это незаконно.

А потом ему включили запись с нашей кухни, которую он оставил на телефоне, собираясь использовать против меня.

На записи звучал его голос:

— Альба всё равно уступит. Она беременна, напугана и одна. Ей некуда идти.

Сергео слушал молча.

Он впервые услышал себя со стороны.

Когда запись закончилась, адвокат покачал головой.

— Теперь вы понимаете, почему я не могу вас защищать?

Сергео поднял на него глаза.

— Вы должны помочь мне.

— Я должен был помочь вам раньше. Но не могу защищать человека от последствий его собственных слов.

Вечером я вошла в спальню, которую мы делили с Сергео. Половина шкафа была пустой. На верхней полке остался только один предмет — его старый шерстяной шарф с запахом табака и дешёвого одеколона.

Я сняла его, сложила и положила в коробку для вещей, которые больше не хотела видеть.

Потом открыла ящик тумбочки.

Там лежала деревянная заколка для волос в форме виноградной грозди. Мама сделала её сама и всегда говорила, что дерево держится дольше обещаний.

Я прижала заколку к ладони и заплакала впервые после ухода Сергео.

Не по нему.

По себе — той, которая так долго пыталась заслужить любовь человека, способного оставить записку на холодильнике.

Через два месяца родилась девочка. Я назвала её Кармен — в честь мамы. Даниэль держал её на руках и плакал, не скрываясь.

— Она похожа на тебя, — сказал он.

— Нет, — ответила я. — Она похожа на тех, кто возвращается.

Иньиго восстановил старую помпу и помог оформить ферму на меня. Он отказался от своей доли в семейной компании и стал давать показания. Его отец получил обвинения по нескольким делам, а поддельные сделки признали недействительными.

Сергео уехал из города. Развод завершился через пять месяцев. Он пытался писать мне.

Сначала просил поговорить.

Потом обвинял меня в том, что я разрушила его жизнь.

Затем прислал фотографию детской кроватки и написал: «Кармен нужен отец».

Я долго смотрела на сообщение, прежде чем ответить.

«Ей нужен человек, который не оставляет записок вместо объяснений. Ты сделал свой выбор. Больше не проси меня спасать тебя от него».

После этого я заблокировала его номер.

Прошло восемь месяцев.

Весной виноградник снова зазеленел. Я начала продавать небольшие партии вина под маминым именем. По утрам открывала ставни, ставила на плиту молоко для Кармен и записывала расходы в тетрадь с красной обложкой.

Даниэль жил в маленьком домике возле сарая. Он всё ещё хромал, но каждый вечер проверял ворота и ругался на скрипучую петлю, которую Иньиго заменил в первый день.

Однажды Кармен, которой уже исполнилось три года, нарисовала нашу ферму. На рисунке были дом, три кривых дерева и четыре человека, взявшихся за руки.

— А это кто? — спросила я, показывая на маленькую фигурку у ворот.

— Дядя Даниэль.

— А рядом?

— Это ты, мама. Ты держишь дом.

Я прикрепила рисунок к стене возле холодильника.

Там всё ещё оставались маленькие царапины от магнита, которым когда-то Сергео прижал свою записку.

Я не стала их закрашивать.

Пусть остаются.

Некоторые следы напоминают не о боли, а о двери, которую ты наконец закрыл.

В тот вечер пошёл первый снег. Он лёг на виноградные лозы тонким белым покрывалом, и ферма впервые за много лет стала тихой не от одиночества, а от покоя.

Я вынесла на крыльцо жестяную коробку из-под леденцов. В ней лежали письмо Даниэля, фотографии и медаль Святого Христофора с выцарапанной буквой «Д».

Медаль больше не казалась мне доказательством смерти.

Она стала знаком возвращения.

Даниэль вышел следом и остановился у ворот.

— Альба, ты не замёрзла?

— Нет.

— Кармен уже спит?

— Да.

Он посмотрел на снег.

— Мама бы сказала, что розы под ним выглядят красивее.

Я улыбнулась.

— Она всегда умела видеть то, чего мы не замечали.