ЧАСТЬ 4

Я перечитала сообщение дважды.

Потом ещё раз.

«Пациент Ной Тернер не явился на обследование. Доступ к карте выполнен с устройства, зарегистрированного на имя Виктора Вейла».

У меня перехватило дыхание.

— Он трогал моего брата?

Виктор побледнел.

— Я не знаю, о чём вы.

Доминик резко повернулся к Гранту.

— Найдите Ноя.

— Уже.

Грант набрал номер больницы, а я стояла возле стола, прижимая ладонь к животу. Доминик заметил это движение и сделал шаг ко мне.

— Абигейл…

— Не приближайтесь.

Он остановился.

— Я найду его.

— Вы уже однажды не заметили, что у вас под носом крадут миллионы. Не обещайте мне невозможного.

Эти слова ударили сильнее крика.

Телефон Доминика зазвонил почти сразу.

— Это мой адвокат, — сказал он.

— Ответьте.

Он включил громкую связь.

— Виктор, отстранись от всех должностей, — произнёс адвокат. — Немедленно.

— Ты не можешь мной командовать!

— Могу. Я только что увидел документы. У тебя нет защиты, потому что ты использовал имя Доминика, его подпись и сотрудницу, которая теперь является главным свидетелем.

— Ты работаешь на семью!

— Я работаю на того, кто не собирается садиться рядом с тобой на скамью подсудимых.

Виктор шагнул к двери.

Грант перегородил ему дорогу.

— Отойди.

— Нет.

— Ты знаешь, кто я?

— Сегодня впервые знаешь это не только ты.

Виктор попытался позвонить кому-то, но Доминик выбил телефон из его руки. Аппарат скользнул по мраморному полу и остановился у моей ноги.

На экране высветилась переписка с подрядчиком. Я увидела знакомые слова: «После увольнения поварихи всё повесят на неё». Ниже стояла фотография моей квартиры.

Доминик тоже прочитал.

Виктор забормотал:

— Это вырвано из контекста.

Грант поднял телефон.

— Тогда мы прослушаем весь контекст.

Через час в доме появились следователи, аудиторы и два сотрудника службы безопасности. Никто не кричал. Самое страшное происходило тихо: они фотографировали документы, забирали телефоны, снимали копии с камер.

Виктор сидел в библиотеке под присмотром Гранта.

Доминик вошёл туда один.

Я осталась в коридоре и слышала их через приоткрытую дверь.

— Ты мог просто попросить денег, — сказал Доминик.

— Я просил. Ты всегда давал мне крохи.

— Ты украл у людей, которые не могли защититься.

— Ты сам построил эту систему.

Наступила пауза.

Потом Виктор засмеялся.

— А теперь послушай, что ты сказал утром. Ты уволил её, потому что она забыла, кто отдаёт приказы. Думаешь, люди будут жалеть тебя, когда узнают, что твоя любимая повариха воровала из твоей кухни?

— Она не воровала.

— Ты сам это сказал за столом. Все слышали.

Доминик включил запись завтрака. Через динамик раздался его собственный голос:

«Вы уволены. Вы забыли, кто здесь отдаёт приказы».

Виктор замолчал.

Я впервые услышала эти слова со стороны. Они звучали хуже, чем утром. В них не было силы. Только привычка унижать человека, который не мог ответить.

Доминик выключил запись.

— Теперь я понимаю, почему она ушла.

— Поздно понял, — ответил Виктор.

— Да.

Это «да» было единственным честным словом, которое я услышала от Доминика за весь день.

Ноя нашли в старой библиотеке при университете. Он отключил телефон, потому что готовился к экзамену и не хотел, чтобы я волновалась. Доступ к его карте оказался попыткой Виктора проверить, где он получает лечение.

Когда Грант позвонил мне, я села прямо на ступеньку.

— Он жив?

— Жив. И злится, что мы подняли тревогу.

Я закрыла глаза.

В ту ночь Доминик подписал документы о прекращении сделки с общественным центром. Землю передали в независимый фонд, а финансирование ремонта закрепили за благотворительной организацией, чтобы ни один родственник Вейлов больше не мог изменить решение одним росчерком.

Но я не осталась в его доме.

На следующий день я приехала забрать вещи.

Кухня была пустой. Новые повара стояли у стен, не зная, куда смотреть. На крючке возле плиты висел мой фартук, который я оставила утром.

Рядом лежала медная заколка-лопатка.

Я думала, что потеряла её в машине, но Доминик нашёл её под столом и положил туда.

— Я могу предложить вам другое место, — сказал он.

— У себя в компании?

— Нет. Отдельную кухню. Без моих приказов. Без охраны у двери. С вашим именем на вывеске.

Я посмотрела на него.

— А если я откажусь?

— Тогда я всё равно подпишу документы на фонд. Это правильно.

— А если я не захочу видеть вас?

— Я буду держаться подальше.

Он говорил непривычно тихо.

Я забрала заколку.

— Доминик, ребёнок не делает нас семьёй.

— Я знаю.

— И деньги не покупают доверие.

— Теперь знаю.

Я ушла.

Через три недели Виктор признал вину по финансовым обвинениям. Его дело передали в суд, но я не пришла на заседание. Моё заявление уже было в материалах, а его наказание больше не зависело от того, буду ли я стоять в первом ряду.

Доминик продал часть своих долей, выплатил сотрудникам задолженности и передал управление компанией независимому совету. Он не звонил мне сорок два дня.

На сорок третий день я открыла небольшую столовую на первом этаже отремонтированного общественного центра.

Вывеска называлась «Красный перец».

Ной помогал мне по выходным. Он спорил с поставщиками, путал коробки с мукой и утверждал, что умеет готовить лучше меня.

Я позволяла ему так думать.

По утрам мы варили кофе для пожилых соседей. По четвергам бесплатно кормили детей после занятий. В углу стояла деревянная коробка для записок: люди писали, какие блюда хотели увидеть в меню.

Моя жизнь стала меньше.

И намного тише.

Через семь месяцев родилась дочь. Я назвала её Мэй, потому что это имя означало для меня начало тёплого времени.

Доминик приехал в больницу, но не вошёл без разрешения. Он стоял в коридоре с маленьким букетом белых хризантем и ждал, пока я сама кивну.

Он не просил прощения в тот день.

Только взял дочь на руки, когда я разрешила, и прошептал:

— Я не буду заставлять её ничего мне давать.

Я ответила:

— Тогда, возможно, однажды она сама захочет дать тебе руку.

Мэй не заплакала.

Доминик тоже.

Прошло ещё четыре месяца.