ЧАСТЬ 4

…Натан не спешил подходить.

Он стоял у края парковки, держа конверт двумя пальцами, словно это был не лист бумаги, а ключ от сейфа.

Потом его телефон зазвонил.

Карен вздрогнула.

— Не отвечай, — прошептала она.

Натан всё равно поднял трубку.

— Да.

Он слушал молча. На его лице сначала появилась уверенность, потом раздражение.

— Нет, сейчас это невозможно. Я сказал, что документы у меня.

Томас вырвал телефон из его руки.

— Говорите со мной.

Несколько секунд он молчал, затем отвернулся.

— Они уже знают о детях, — сказал он. — Кто-то отправил копии в службу защиты детей и в прокуратуру.

Карен побелела.

— Ты обещал, что всё будет под контролем.

— Я обещал, что ты найдёшь девочку, — процедил Натан. — Я не обещал, что ты оставишь её одну в парке.

Я смотрел на них и впервые видел не могущественных людей, привыкших управлять чужими судьбами, а испуганных взрослых, которые внезапно поняли: их разговоры больше не принадлежат только им.

Дэн подошёл ко мне.

— Маркус, полиция уже едет. Социальный инспектор тоже.

Карен попыталась пройти к Эмме.

— Девочка моя племянница. Я имею право забрать её.

Эмма спряталась за моей спиной.

— Я не хочу с ней.

Я положил ладонь ей на плечо.

— Ты никуда не пойдёшь против своей воли.

Карен повернулась к Томасу.

— Ты должен защитить меня. Мы заключили соглашение.

— Моим клиентом была Грейс, — ответил он. — Не вы.

— Ты подписал бумаги.

— И теперь передам их следствию.

Это был первый раз, когда Карен поняла: Томас больше не будет спасать её.

Полицейские приехали через девять минут.

Карен говорила громко, перебивала всех, называла меня похитителем и требовала адвоката. Но её голос становился всё тише, потому что каждый раз, когда она открывала рот, Дэн включал запись с телефона.

На записи звучала её собственная фраза:

— Пусть посидит до темноты. Если испугается, будет сговорчивее.

Карен услышала себя со стороны.

Она замолчала.

Потом покачала головой.

— Я не это имела в виду.

— Это именно то, что вы сказали, — ответил Дэн.

Натан попытался уйти, но у выхода его остановил второй полицейский.

— Вы не можете задерживать меня из-за письма.

— Мы пока задерживаем вас для беседы о подделке документов, давлении на свидетелей и незаконном распоряжении наследством.

Натан посмотрел на меня.

— Ты всё разрушил.

— Нет, — сказал я. — Я просто перестал помогать вам прятать разрушенное.

В машине скорой помощи Эмме дали воду и сладкий батончик. Она ела медленно, маленькими кусочками, будто боялась, что еду у неё снова отнимут.

Лили сидела рядом и делила с ней своё мороженое.

— У меня есть ещё карамель, — сказала она. — Только не говори папе, что я съела почти всё.

Эмма впервые улыбнулась.

Я смотрел на них и чувствовал не радость. Пока ещё нет.

Я чувствовал тяжесть всех семи лет, которые у меня украли.

Позже, в кабинете следователя, мне показали письмо Грейс.

Оно было написано за четыре дня до её смерти.

«Маркус, если ты читаешь это, значит, я не успела сказать правду сама. У нас две дочери. Я не отказалась от Эммы. Я пыталась вернуть её, но каждый раз мне объясняли, что ты возненавидишь меня, если узнаешь. Я поверила страху сильнее, чем тебе. Прости меня».

Я дочитал письмо до конца и долго не мог поднять глаз.

Следователь тихо спросила:

— Вы хотите продолжать дело?

— Да.

— Даже если это разрушит репутацию вашей семьи?

— Семья уже разрушила себя. Я просто назову вещи своими именами.

Через два дня суд временно передал Эмму под мою защиту. Карен запретили приближаться к девочкам. Натан потерял должность в совете фонда и право распоряжаться счетами. Томас добровольно передал следствию архив Грейс.

В нём нашли всё: поддельные письма, переводы на счета Карен, записи телефонных разговоров и копию договора, по которому Натан собирался получить контроль над фондом после признания девочек недееспособными.

Но самым тяжёлым оказался не документ.

На старой записи с камеры в кабинете Грейс она сидела у окна и держала в руках фотографию двух младенцев.

— Если они когда-нибудь встретятся, — сказала она, — пусть хотя бы знают, что я любила их обеих.

Я пересматривал эту запись ночью, когда девочки уже спали.

Каждый раз Грейс произносила эти слова одинаково.

Каждый раз я выключал экран до конца.

Потому что в конце она поворачивалась к двери и говорила:

— Маркус, если ты всё-таки узнаешь, не наказывай себя за то, чего не знал.

Я слышал это и понимал: она говорила со мной, даже если уже не могла дождаться моего ответа.

Через неделю я приехал в её старый дом.

Детская комната Лили была почти такой же, какой я её оставил. На полке стояли деревянные лошадки, на подоконнике лежала чашка с засохшей краской.

Но в соседней комнате, которую семь лет держали запертой, не было ничего.

Только пустая кроватка.

На стене остался светлый прямоугольник от фотографии.

Я провёл пальцами по пыли и нашёл под кроватью старый музыкальный мобиль. Он не работал, но на одной деревянной звёздочке Грейс выцарапала два имени: «Лили» и «Эмма».

Я сел на пол.

И впервые за семь лет позволил себе заплакать не только по Грейс.

Я плакал по девочке, которая росла без меня.

По годам, которые невозможно вернуть.

По отцу, которым я должен был стать раньше.

Прошло три месяца.

Мы переехали в дом поменьше, ближе к школе и городскому парку. Я отказался от части дел, передал управление компанией независимому совету и начал работать несколько часов в день из кабинета у окна.

По утрам Лили раскладывала на столе цветные карандаши.

Эмма всегда проверяла, закрыта ли входная дверь.

Сначала она просыпалась от каждого шума. Если в коридоре скрипела доска, она садилась в кровати и звала меня.

Я приходил.

Не задавал вопросов.

Просто сидел рядом, пока её дыхание не становилось ровным.

Однажды в ноябре выпал первый снег.

Девочки выбежали во двор в одинаковых красных шапках. Лили бросила снежок в меня, Эмма попыталась слепить снеговика, но у него всё время падала голова.

— Папа, помоги! — крикнула Лили.

— Сейчас.

— Папа, смотри! — крикнула Эмма.

Я повернулся сразу к обеим.

Они засмеялись.

Вечером Эмма принесла мне рисунок. На нём были четыре фигуры: две маленькие девочки, мужчина с непропорционально большими руками и женщина, нарисованная жёлтым карандашом.

— Это мама Грейс, — сказала она. — Я хочу, чтобы она тоже была с нами.

— Она с нами, — ответил я.

— Где?

Я коснулся рисунка.

— Здесь. И в тебе. И в Лили.

Эмма кивнула, словно этого объяснения было достаточно.

Через несколько дней пришло письмо от Натана.

Он писал, что раскаялся. Что Карен использовала его. Что он хочет встретиться и объяснить всё лично.

В конце он добавил: «Мы всё-таки братья».

Я прочитал письмо дважды.

Потом положил его в ящик, не отвечая.

На следующий день он позвонил.