ЧАСТЬ 4 — Отец потребовал, чтобы я снова оплатил долги брата, но после моего отказа его улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

Сесилия закончила фразу и тут же набрала номер регистрационной службы. Я слышал, как она говорит коротко, жёстко, почти без интонации.

— Приостановите любую операцию по объекту. Основание — возможная подделка подписи и уведомление о мошенничестве.

Отец побледнел.

— Ты не имеешь права.

— Это мой дом, — ответил я.

— Ты разрушишь мать!

— Мать разрушила не я.

Марта стояла у стены, прижимая к груди пластиковую сумку с лекарствами. Её лицо было мокрым от слёз, но она больше не смотрела на Франсиско.

Хавьер достал телефон.

— Папа, тебе звонил тот человек из «Северного моста»?

— Замолчи.

— Он сказал, что сегодня приедет за документами.

— Я сказал: замолчи!

Через десять минут телефон отца зазвонил. Он взглянул на экран и отвернулся к окну.

— Кто это? — спросил я.

— Никто.

Сесилия протянула руку.

— Включите громкую связь.

Отец не ответил. Тогда Хавьер сам нажал кнопку.

Из динамика раздался раздражённый мужской голос:

— Франсиско, сделка сорвалась. Покупатель требует вернуть аванс. Если к вечеру не будет денег, он расскажет полиции, кто подписывал бумаги.

— Я всё исправлю, — сказал отец.

— Ты уже говорил это три раза.

Связь оборвалась.

Отец медленно опустил телефон. Впервые в жизни он выглядел человеком, который не знает, кому приказать.

— Энрике, поговори со мной без них.

— Я всё слышал.

— Я верну деньги.

— У тебя их нет.

— Тогда продай дом.

Слова повисли между нами.

— Ты только что услышал, что дом нельзя продавать, — сказала Сесилия.

Отец посмотрел на неё с ненавистью.

— Вы настроили сына против семьи.

— Нет. Это вы настроили сына против себя.

Через час мы приехали к родительскому дому. У ворот стоял мужчина с кожаной папкой. Он нервно постукивал пальцами по её крышке. Улица пахла мокрым бетоном и жареными кукурузными лепёшками из соседнего киоска.

— Где договор? — спросил мужчина.

— Какой договор? — ответил я.

Он повернулся к отцу.

— Ты сказал, что всё чисто.

— Уходи, — прошипел Франсиско.

— Ты взял у меня деньги под этот дом.

— Уходи!

Сесилия показала ему удостоверение и предупредила, что разговор записывается. Мужчина сразу отступил. Он стал звонить кому-то, а отец прикрыл лицо ладонью.

Внутри дома было душно. На стене висели фотографии семьи, потемневшие от времени. На одной я стоял рядом с Хавьером, держа в руках тот самый красный брелок-автобус. Мне было восемь лет. Хавьер плакал, потому что хотел игрушечную машину, а я отдал ему свой подарок.

Я снял фотографию со стены.

— Заберу её.

— Оставь, — сказал отец.

— Нет.

В гостиной Сесилия включила запись Орасио на старом телевизоре. Франсиско сел напротив экрана. Сначала он держал спину прямо, словно всё ещё выступал перед подчинёнными. Но когда услышал собственный голос на записи — «Энрике обязан содержать семью» — его пальцы начали дрожать.

Он сам произнёс эти слова.

Не в гневе. Не случайно. Спокойно.

Как приговор.

— Выключи, — сказал он.

— Нет, — ответила Марта.

Запись продолжалась. Орасио рассказывал о поддельной доверенности, о переводах и о том, что Франсиско угрожал ему, если он не уничтожит копии.

Отец закрыл уши.

— Я делал это ради вас.

— Ради себя, — тихо сказала Марта. — Ты хотел, чтобы все зависели от тебя.

Он повернулся к ней.

— И ты теперь тоже против меня?

Марта посмотрела на пустой экран.

— Я была рядом с тобой тридцать лет. Но сегодня впервые услышала, каким ты стал.

Вечером адвокат Рауль Мендоса позвонил Сесилии и предложил соглашение. Он обещал закрыть кредит, если я откажусь от заявления и подпишу отказ от дома.

Сесилия включила громкую связь.

— Я не буду ничего подписывать, — сказал я.

— Подумайте о матери, — ответил Рауль.

— Я думаю о ней. Поэтому больше не отдаю её страх в руки моего отца.

— Вы пожалеете.

— Возможно. Но это будет моя ошибка, а не ваша сделка.

На следующий день отец пришёл в банк. Он требовал поговорить со мной, кричал на охранника и звонил всем родственникам. Тёти присылали мне сообщения: Как ты можешь бросить родителей? Двоюродный брат написал: Отец дал тебе жизнь.

Я отвечал только одно: Жизнь не является распиской на пожизненное обслуживание.

Банк признал подпись поддельной после экспертизы. Регистрационная служба заблокировала продажу. Полиция возбудила дело против Франсиско и Рауля, а компания Хавьера закрылась ещё до первого заседания. Хавьер признался во всём и вернул часть денег, продав машину и оборудование.

Отец просил меня забрать заявление.

Я не забрал.

Не из мести.

Я просто впервые не стал спасать взрослого человека от последствий его решений.

Через две недели Марта переехала в небольшую съёмную квартиру недалеко от поликлиники. Она взяла с собой посуду, фотографии и коробку с рецептами. Отец остался в доме один. Когда следователь опечатал кабинет, он стоял у двери и смотрел на пустой письменный стол.

— Энрике, — сказал он, — ты всё равно мой сын.

— Да.

— И ты бросишь меня?

Я посмотрел на него.

— Я больше не буду жить вместо тебя.

Он отвернулся.

Через три месяца дело ещё продолжалось, но моя жизнь уже изменилась. Я устроился руководителем проектов в компании в Керетаро, куда когда-то отказался переезжать ради семьи. По утрам я сам готовил завтрак, по субботам ходил на рынок, а вечерами учился играть на гитаре — не очень хорошо, но без чувства вины.

Марта иногда приезжала ко мне. Она научилась пользоваться видеосвязью и смеялась, когда случайно включала камеру на потолок.

Хавьер устроился в настоящую мастерскую. Он не просил денег. Однажды прислал мне фотографию своих рабочих перчаток и написал: Сегодня сам оплатил аренду.

Я ответил: Так и должно быть.

В декабре выпал первый снег. Я стоял у окна новой квартиры, когда пришло сообщение от отца.

Он писал, что врачи нашли у него проблемы с сердцем. Что ему страшно. Что адвокат сказал: если я подпишу заявление об отказе от претензий, всё можно закончить мирно.

Следом пришла фотография пустой гостиной. На стене не было семейных снимков. Остался только светлый прямоугольник там, где висела моя фотография с красным брелоком-автобусом.

Я долго смотрел на сообщение.

Потом позвонил матери и спросил, всё ли у неё в порядке.

— Да, — сказала она. — А у тебя?

Я посмотрел на брелок, лежавший рядом с ключами.

— Теперь тоже.

Отцу я написал: Я желаю тебе выздоровления. Но отказа не подпишу. Поговори с адвокатом и врачом. Я больше не могу быть твоим спасением.

Он ответил почти сразу: Ты стал чужим.

Я не стал спорить.

Иногда чужим называют человека, который наконец перестал принадлежать тебе.

Весной я заехал к Марте. Она поставила на стол горячие лепёшки и спросила, не жалею ли я о доме.

— Жалею, — признался я. — Но не о том, что вернул его.

— А о чём?

— О том, что столько лет думал: любовь нужно доказывать переводами.

Марта накрыла мою руку своей.

— Твой дед знал, что ты когда-нибудь это поймёшь.

Я достал из кармана красный брелок. Краска на нём облупилась, металлическое колесо давно не вращалось, но маленький автобус всё ещё звенел, когда я двигал ключами.

Я повесил его у двери новой квартиры.

Теперь он больше не напоминал мне о том, куда я должен ехать.

Он напоминал, что руль у меня в руках.

И впервые я поехал сам.