ЧАСТЬ 4

Мы приехали в больницу через семь минут.

Доминик шёл впереди, его люди — следом. Я держалась за перила, потому что колени всё ещё плохо слушались.

В приёмном отделении пахло антисептиком и мокрой одеждой. Медсестра подняла глаза на Доминика, увидела его лицо и сразу отвела нас в коридор для персонала.

— Ваша мать в палате наблюдения, — сказала она. — Но к ней уже пытались пройти двое мужчин.

— Кто их остановил? — спросил Доминик.

— Охрана.

— Они назвались?

— Адвокатами Виктора Руссо.

Доминик достал телефон.

— Закройте все входы. Никого не впускать без моего разрешения.

— Вы не можете распоряжаться больницей, — резко сказала я.

Он повернулся ко мне.

— Нет. Но могу попросить людей, которые умеют защищать тех, кого хотят заставить замолчать.

Я хотела возразить, но дверь палаты открылась.

Мама лежала на кровати, бледная, с кислородной трубкой под носом. Когда она увидела меня, её пальцы сжались на белой простыне.

— Хлоя…

Я подошла к ней.

— Почему ты не сказала мне?

Она закрыла глаза.

— Потому что каждый раз, когда я пыталась, кто-то оставлял у двери фотографию твоего дома.

Доминик замер у стены.

— Виктор приходил к вам?

— Не лично. Он присылал людей. После смерти Дэниела он сказал, что если я заговорю, Хлоя исчезнет так же, как её отец.

— Что вы ему отдали? — спросил Доминик.

Мама посмотрела на него.

— Ничего. Я спрятала главное.

Она указала на свою сумку, стоявшую на стуле. Я достала из неё старую фотографию. На снимке мы с отцом стояли у озера, а у него на ладони лежала маленькая латунная турка — точно такая же, как мой брелок.

На обороте было написано: «Второй ключ у того, кто помнит запах кофе».

Я не поняла.

Мама с трудом подняла руку и коснулась моей сумки.

— Твой отец сделал два брелока. Один отдал тебе. Второй оставил мне. Внутри второго ключа была не улика, а список банковских ячеек.

Доминик быстро связался со своим адвокатом.

— Подготовьте заявление в прокуратуру. Сейчас.

— На основании чего? — спросил адвокат по громкой связи.

— Запись, оригиналы счетов, список переводов и показания Эвелин Беннетт.

— Тогда у нас есть всё.

— Нет, — сказала я. — У нас есть ещё один человек.

Я вспомнила задержанного в переулке.

Он назвал меня тихой секретаршей. Сказал, что я видела слишком много. Он точно знал, что искать.

Доминик кивнул.

— Его уже привезли. Он согласился говорить.

— Почему?

— Потому что Виктор оставил его без денег и без защиты.

Через час мы сидели в комнате для допросов. На столе лежал диктофон. Мужчина с разбитой губой нервно постукивал пальцами по металлу.

— Виктор сказал, что надо напугать её, — произнёс он. — Он не говорил, что будет стрельба.

— Кто стрелял? — спросил Доминик.

— Его охранник. Он хотел убрать вас обоих.

Я почувствовала, как во мне поднимается холод.

— А если бы Доминик не приехал?

Мужчина посмотрел на меня.

— Вас бы посадили в машину. Потом нашли бы тело.

Доминик встал.

— Запись закончена.

— Нет, — сказала я. — Пусть договорит.

Мужчина сглотнул.

— Виктор думал, что вы отвезёте её в архив. Он хотел забрать документы и выставить всё так, будто Доминик убил собственную помощницу, когда она узнала о счетах.

В тот же вечер полиция вошла в офис «Руссо Холдингс».

Виктор встретил их в своём кабинете, с бокалом виски и привычной улыбкой. Она исчезла, когда следователь положил перед ним распечатку его разговора с наёмником.

Мы слышали запись из соседней комнаты.

— Она ничего не знает, — говорил Виктор на записи. — А если узнает, уберите её.

Собственный голос звучал глухо и спокойно.

Виктор сначала отрицал.

Потом потребовал адвоката.

Адвокат приехал через двадцать минут, просмотрел документы и снял очки.

— Я больше не могу вас представлять.

— Ты знаешь, кто я? — прошипел Виктор.

— Именно поэтому и ухожу.

Доминик стоял у окна и не улыбался. Виктора арестовали до рассвета. Позже суд подтвердил обвинения в мошенничестве, подкупе и организации покушения. Его имущество арестовали, а компания перешла под независимое управление.

Но самым тяжёлым для него оказалось не это.

На следующий день следователь включил ему полную запись. Виктор услышал себя — каждое приказание, каждую угрозу, каждое равнодушное «уберите её».

Он сидел, уставившись в стол.

— Вы понимаете, что это ваш голос? — спросил следователь.

Виктор поднял глаза.

— Я не мог так говорить.

— Но говорили.

Он замолчал.

Когда я вернулась в свой кабинет через две недели, на моём столе лежала пустая чашка. В ней давно высох кофейный след. На стене осталась фотография нашей команды, а рядом — маленький крючок, с которого я когда-то снимала сумку.

Я взяла латунную турку и повесила её туда.

Доминик вошёл без охраны.

— Ты можешь уйти, — сказал он.

— Знаю.

— Можешь остаться.

— Знаю и это.

Он положил на стол новую папку.

— Я передал управление компанией совету. Всё, что связано с Виктором, больше не будет скрываться за моим именем.

— А ты?

— Я хочу начать заново. Если ты позволишь.

Я посмотрела на его руки. Впервые они были пустыми. Без оружия, без бумаг, без ключей от чужих судеб.

— Начать заново — это не значит просто переехать в другой кабинет.

— Я понимаю.

— Тогда начни с правды.

— Я люблю тебя, Хлоя.

Слова прозвучали тихо. Без приказа. Без ожидания немедленного ответа.

Я не ответила сразу.

Через три месяца мама уже могла гулять по утрам. Мы сняли небольшой дом на окраине города, где окна выходили на парк, а не на стеклянные стены небоскрёба.

Я начала работать в фонде, который помогал людям, пострадавшим от финансовых преступлений. Доминик стал приходить туда дважды в неделю и учился не решать чужие проблемы одним телефонным звонком.

Иногда он терпеливо стоял в очереди за кофе.

Иногда забывал покупать молоко.

Иногда просто сидел рядом и молчал, не требуя, чтобы я заполняла тишину.

Мама однажды спросила:

— Ты счастлива?

Я посмотрела на окно. За ним падал первый снег.

— Я спокойна.

— Это не одно и то же.

— Для меня раньше было невозможно и то и другое.

Она улыбнулась и сжала мою руку.

В тот вечер я нашла на кухонном столе рисунок, который сделала соседская девочка Лили. На нём были два человека, чашка кофе и огромный жёлтый дом.

Под рисунком она написала: «Здесь никто не прячется».