ЧАСТЬ 4

Виктор отключился первым.

В кабинете никто не двигался.

Картер стоял у окна, прижав ладони к стеклу. На улице мигала жёлтая лампа парковки, и её свет резал его лицо на две половины.

— Что значит «кто на самом деле был его отцом»? — спросила я.

Картер медленно повернулся.

— Не вмешивайся.

— Вы сами втянули меня, когда попытались запереть Эдит в психиатрическом отделении.

— Ты ничего не понимаешь.

— Тогда объясните.

Он посмотрел на мать.

Эдит сидела прямо, хотя пальцы у неё дрожали.

— Скажи ей, Картер.

— Замолчи.

— Ты всю жизнь называл Виктора отцом, потому что он этого требовал. Но он не был твоим отцом.

Картер отступил.

Словно услышал не новость, а удар.

— Ты лжёшь.

Эдит достала из чемодана тонкий конверт. Не тот, который мы видели сначала. Этот был спрятан под двойным дном, между подкладкой и деревянной стенкой.

— Я не могла сказать тебе раньше. Виктор убил бы нас обоих.

Она протянула конверт женщине из страховой службы.

Внутри лежали свидетельство о рождении, письмо врача и фотография молодого мужчины с мягкой улыбкой.

— Твой настоящий отец — Томас Роуэн, — сказала Эдит. — Он работал в аптеке через улицу. Он помогал мне после побоев. Виктор узнал о нас и избил его. Томас умер через неделю. Ты родился спустя два месяца.

Картер смотрел на фотографию.

— Почему ты не сказала мне?

— Потому что Виктор сказал, что отрежет тебе пальцы, если я попытаюсь уйти. А потом убедил тебя, что ты его сын и обязан мне за каждую тарелку еды.

— Ты позволила мне жить во лжи!

— Я пыталась сохранить тебе жизнь.

Картер рассмеялся.

Смех был пустым.

— И поэтому я стал таким же, как он?

Эдит не ответила.

Он понял сам.

В тот момент вошёл адвокат Картерa, мистер Уолш. Его трость глухо ударила о пол, а на манжете блеснула запонка в виде весов.

— Мы немедленно забираем Эдит, — заявил он. — У вас нет права удерживать мою клиентку.

— Она не ваша клиентка, — сказала женщина. — Она отозвала доверенность.

Уолш резко посмотрел на Картера.

— Вы говорили, что мать недееспособна.

— Она и есть недееспособна!

— После этой записи я не буду представлять вас.

— Вы не можете меня бросить!

— Могу. И уже бросил.

Уолш положил на стол папку и вышел.

Через десять минут зазвонил телефон Мартина. Затем мой. Потом телефон доктора Блейка.

Кто-то уже передавал записи в службу защиты пожилых людей.

Картер метался по кабинету.

— Удалите это! — кричал он. — Удалите запись!

— Она сохранена в трёх местах, — спокойно сказала я.

— Ты разрушила мою жизнь.

— Нет. Я перестала помогать вам разрушать жизнь Эдит.

Через час приехали следователь и социальный работник. Никто не арестовал Картера в ту ночь. Но ему запретили приближаться к матери, распоряжаться её деньгами и входить в её комнату.

Он подписал бумаги, не читая.

Когда поставил последнюю подпись, его рука дрогнула.

На следующий день следователь включил запись в отдельной комнате.

Картер сидел напротив самого себя.

Из динамика прозвучал его голос:

— Кто ей поверит? Она тридцать лет повторяет одну и ту же историю.

Он закрыл глаза.

Потом запись продолжилась:

— Если нет, я расскажу врачу, что она снова видит Виктора.

Картер прошептал:

— Я говорил это не так.

Следователь остановил запись.

— Именно так.

— Я был напуган.

— Вы запугивали мать.

Картер опустил голову.

Он впервые услышал себя со стороны.

И впервые не смог обвинить в этом Эдит.

Через неделю его вещи забрали из дома матери. В комнате, где он хранил документы и банковские выписки, осталась только пустая полка и фотография Виктора, перевёрнутая лицом к стене.

Эдит попросила меня вынести её.

Я взяла снимок, но не выбросила.

— Почему вы оставили его? — спросила я.

— Чтобы помнить не его, — ответила Эдит. — Чтобы помнить, как далеко я ушла.

Самым тяжёлым оказался её шкаф.

Она достала бордовый кардиган и долго смотрела на латунную ласточку. На внутренней стороне воротника осталась тёмная капля крови от того дня, когда брошь впилась ей в палец.

— Я носила её сорок лет, — сказала Эдит. — Она была подарком Томаса.

— Хотите снять?

— Да.

Я расстегнула брошь.

Эдит вздохнула так, будто вместе с металлом с неё сняли тяжёлый камень.

Через три месяца она переехала в маленький дом у ботанического сада. Там пахло мятой, дождём и свежей краской. На кухне стоял жёлтый чайник, который свистел слишком громко, а на подоконнике Эдит выращивала базилик.

Я стала работать у неё несколько дней в неделю.

По утрам мы решали кроссворды.

— Столица Норвегии? — спрашивала я.

— Осло.

— Вы всё ещё хвастаетесь.

— Теперь мне можно.

Она снова улыбалась.

Иногда к нам приходил социальный работник. Иногда звонил следователь. Виктор так и не появился. Его нашли в другом штате по старым документам, но он умер до того, как дело дошло до суда. Картер получил запрет приближаться к Эдит и позже признал вину в мошенничестве с её счетами.

Эдит не пришла на заседание.

Она сказала, что больше не будет отдавать свою жизнь людям, которые уже забрали слишком много.

В ноябре выпал первый снег.

Эдит стояла у окна в светлом свитере, без кардигана, без броши, без привычного напряжения в плечах. На столе лежал детский рисунок, который я принесла от племянницы: дом, дерево и две фигуры под огромным жёлтым солнцем.

— Это вы? — спросила Эдит.

— Наверное.

— А это кто?

— Вы.

— Почему у меня такие большие руки?

— Чтобы держать меня, когда я боюсь.

Она долго смотрела на рисунок.

Потом накрыла мою руку своей.

— Ты ведь тоже боялась.

— Да.

— Но осталась.

— Осталась.