ЧАСТЬ 4

— …если вы не выйдете из дома одна, — закончила женщина.

Связь оборвалась.

Лев медленно повернул пистолет в сторону коридора.

Дмитрий смотрел на меня так, словно пытался понять, испугалась ли я.

Я испугалась.

Но страх больше не управлял моими решениями.

— Кто звонил? — спросил Артём.

— Человек, который хочет, чтобы вы думали, будто контролируете этот дом.

— Отдай телефон.

— Нет.

Я произнесла это спокойно. Почти так же, как несколько часов назад сказала Дмитрию, что не уйду.

Артём сделал шаг ко мне.

Лев поднял оружие.

— Ещё шаг — и я стреляю.

— Ты не станешь стрелять в меня.

— В тебя — нет. Но рядом со мной лежит человек, которого ты пытался убить.

Дмитрий медленно протянул здоровую руку.

— Лев, позвони в службу безопасности банка. Кодовое слово — «маяк». И отправь копию записи следователю Рябинину.

Артём резко повернулся.

— Ты не посмеешь.

— Я уже посмел.

— Ты не понимаешь, что потеряешь.

— Я потерял доверие к тебе три года назад. Просто слишком долго делал вид, что не заметил.

Артём достал телефон. Его пальцы дрожали.

— Если ты отправишь это, тебе конец.

— Нет, Артём. Конец будет тебе.

Лев нажал кнопку вызова.

Через семь минут внизу хлопнула входная дверь. Затем послышались тяжёлые шаги и короткие команды.

Артём смотрел на Дмитрия, будто всё ещё надеялся вернуть прежний порядок одним взглядом.

— Убери охрану, — сказал он.

— Нет.

— Мы друзья.

— Нет, — повторил Дмитрий. — Мы были партнёрами. Это оказалось хуже.

В комнату вошли двое сотрудников службы безопасности и следователь Рябинин. На его плаще таяли снежинки, хотя утром шёл дождь.

— Артём Воронцов, отойдите от кровати, — сказал он.

— У вас нет права…

— Право появилось после того, как мы получили запись и финансовые документы.

Артём побледнел.

Я почувствовала, как внутри меня наконец ослабла струна, натянутая с момента приезда.

Но всё закончилось не тогда.

В кабинете следователь включил запись ещё раз. Артём стоял у стены, а его собственный голос разносился по комнате.

— Завтра ты умрёшь от заражения, а твоя компания станет моей.

Он услышал эти слова со стороны.

Не в гневе.

Не в пылу ссоры.

Просто услышал собственный голос — холодный, уверенный, без единой трещины раскаяния.

Артём медленно поднял глаза.

— Я был зол.

— Вы были вооружены, — ответил следователь.

— Я не хотел его убивать.

Дмитрий посмотрел на него с кровати.

— Ты трижды проверил, умер ли я.

Артём замолчал.

Следователь надел на него наручники. Металл тихо щёлкнул.

Я не почувствовала радости.

Только усталость.

Когда Артёма увели, Лев закрыл дверь и впервые за весь день опустил плечи.

— Он контролировал счета, охрану и врачей, — сказал он. — Я думал, если буду молчать, смогу защитить Дмитрия.

— Молчание никого не защитило, — ответила я.

— Знаю.

Дмитрий посмотрел на него.

— Ты остаёшься.

Лев удивлённо поднял брови.

— После всего?

— После всего именно поэтому.

Потом Дмитрий перевёл взгляд на меня.

— А ты можешь уйти.

— Могу.

— Я не буду тебя останавливать.

— Хорошо.

Он помолчал.

— Но если останешься, я подпишу договор с клиникой. Никаких приказов, угроз и работы без врача.

— И никакого оружия рядом с перевязочным столом.

— Согласен.

— И я сама решаю, когда вам нужна госпитализация.

— Это уже слишком.

— Тогда я ухожу.

Он впервые улыбнулся по-настоящему — едва заметно, устало.

— Согласен и на это.

Через два дня Дмитрия перевезли в городскую клинику. Операция прошла тяжело, но инфекцию остановили. Следствие выяснило, что Артём несколько месяцев переводил деньги компании на счета подставных фирм, а покушение стало последней попыткой скрыть документы.

Шестеро медсестёр дали показания.

Никто из них больше не вернулся в дом Савчука.

Я тоже не вернулась туда жить.

После выписки Дмитрия в особняке освободили маленькую комнату рядом с библиотекой. Там стояло новое кресло, медицинский столик и лампа с матовым абажуром. Но прежняя спальня осталась пустой.

Однажды я вошла туда за папкой.

На кровати лежала аккуратно сложенная простыня с маленьким бурым пятном у края. Её уже собирались выбросить, но я остановилась.

На тумбочке лежала фотография Дмитрия и Артёма, сделанная много лет назад. Артём улыбался, положив руку ему на плечо. Дмитрий смотрел в объектив, ещё не зная, что однажды этот человек станет причиной его одиночества.

Я взяла фотографию и перевернула лицом вниз.

Рядом на пол упал мой старый серебряный секундомер. Стекло окончательно треснуло, стрелка остановилась на двадцати семи секундах.

Я подняла его и впервые не стала заводить.

Через три месяца я открыла небольшой кабинет при клинике. У меня появилась постоянная работа, белые стены, чайник, который свистел каждое утро, и окно, выходившее на трамвайную остановку.

Дмитрий приходил на перевязки по вторникам.

Он научился не спорить с врачами.

Почти.

— Вы опять сняли повязку раньше времени, — сказала я однажды.

— Она чесалась.

— Потерпите.

— Я терпел людей хуже тебя.

— А я терпела пациентов умнее вас.

Он усмехнулся и сел на стул.

В тот день за окном пошёл первый снег. Он таял на подоконнике маленькими прозрачными каплями.

— Ты больше не боишься? — спросил Дмитрий.

— Чего?

— Меня.

Я посмотрела на его плечо, где под кожей уже оставался только тонкий шрам.

— Нет.

— Почему?

— Потому что теперь вы сами открываете дверь, когда к вам приходят.

Он опустил глаза.

— Я не привык, что люди могут уйти.

— Люди всегда могут уйти.

— А ты?

— Я тоже.

Он кивнул, и в этом движении было больше уважения, чем во всех его прежних обещаниях.

Через неделю мне пришло письмо от Артёма из следственного изолятора. Он писал, что признал часть обвинений, что его адвокат добился смягчения условий и что Дмитрий обязан поговорить с ним лично.

В конце стояла одна фраза: «Ты единственная, кто может убедить его забрать заявление».

Я перечитала письмо дважды.

Потом написала ответ.

«Нет. Я больше не буду спасать вас от последствий ваших решений».

И отправила его без дрожи.

Вечером Дмитрий позвонил.

— Он написал тебе?

— Да.

— Что ты ответила?

— Правду.

На другом конце повисла тишина.

— Спасибо.

— Не за что.

— Есть за что.

Я посмотрела на секундомер, лежавший возле чашки. Я заменила ремешок, но треснувшее стекло оставила. Теперь он больше не отсчитывал чужое время и не напоминал о моём страхе.

— Дмитрий, — сказала я, — я не останусь в вашей жизни только потому, что однажды спасла вас.

— Я знаю.

— И не стану вашей наградой за то, что вы пережили предательство.

— Я знаю.

— Тогда почему вы всё ещё звоните?

Он ответил не сразу.

— Потому что впервые хочу, чтобы человек остался не из страха и не из долга.

Я закрыла глаза.

За окном прошёл трамвай, и его звонок разрезал вечерний снег.

— Тогда научитесь ждать, — сказала я.

— Научусь.

Я положила телефон рядом с серебряным секундомером.