В воскресенье утром я увидел открытую дверь родного дома, а сосед, первым приехавший туда, внезапно перестал улыбаться

В шесть четырнадцать утра мне позвонили и сказали, что дверь родного дома распахнута, а никто из моей семьи не отвечает.

Я сидел в общежитии в Атланте, над чертежами моста, когда телефон зазвонил во второй раз. На проводе была незнакомая женщина. Она говорила быстро, будто боялась услышать собственный голос.

— Вы Рэймонд Беннетт? Старший сын Джорджа Беннета?

— Да. Что случилось?

— Это миссис Прайс с Сикамор-Бранч-роуд. Я проезжала мимо вашего дома. Все двери открыты. Я стучала, но никто не выходит. Можете позвонить родителям?

Я уже набирал номер отца. Длинные гудки уходили в пустоту. Потом я позвонил матери. То же самое. Внутри у меня словно лопнула натянутая струна.

— Вызовите шерифа, — сказал я. — Немедленно.

— Уже вызвали. Но, Рэймонд… я видела заднюю дверь. Она тоже открыта.

В шесть тридцать одну минуту заместитель шерифа Эрл Хатчинс подъехал к нашему белому фермерскому дому. Позже он рассказал мне, что на крыльце ещё горел жёлтый свет, оставленный с вечера. Вокруг стояла такая тишина, что он слышал, как под его сапогами ломаются сухие листья.

Он вошёл, окликнул отца, потом мать. Ответа не было.

Через три минуты пять человек исчезли из дома, где никто никогда не запирал входную дверь.

Я добрался до Сидарвилла ближе к десяти. На дороге пахло раскалённой красной глиной, а у почтового ящика стояла машина шерифа. Моё сердце билось так сильно, что я не сразу заметил соседа Сайласа Вейна. Он держал в руках садовые ножницы и смотрел на наш дом.

— Рэймонд, — произнёс он. — Мне очень жаль.

— Где они?

Он опустил ножницы. На большом пальце у него темнела свежая царапина.

— Я не знаю.

— Вы были здесь ночью?

— Я? Нет. Я лёг спать около десяти.

— Вы слышали что-нибудь?

Сайлас медленно покачал головой, но его взгляд скользнул к заднему двору. Именно там отец хранил бумаги по лесным участкам и старый металлический ящик.

В доме стоял запах холодного кофе и персикового варенья. На кухонном столе лежала раскрытая тетрадь матери, рядом — чашка с отпечатком губной помады. На полу у двери я увидел красную бейсбольную перчатку Карла. Он носил её даже после окончания сезона, потому что считал счастливой.

— Никто не мог просто уйти, — сказал я.

— Мы пока не знаем, что произошло, — ответил Хатчинс.

В этот момент в коридоре скрипнула половица. Мы оба обернулись. Из-за двери кабинета отца показался край коричневой папки. На ней была его аккуратная надпись: «Сикамор. Не отдавать до понедельника».

Хатчинс протянул руку, но Сайлас вдруг шагнул вперёд.

— Может, не стоит трогать это без свидетелей, — сказал он.

Заместитель шерифа посмотрел на него, потом на меня и медленно потянулся к папке…

ЧАСТЬ 2

Пальцы Хатчинса коснулись папки, и Сайлас Вейн сразу отступил, будто сам испугался собственной поспешности.

— Оставьте её на месте, — сказал заместитель. — Пока не приедут следователи.

— Я только хотел помочь, — ответил Сайлас.

— Тогда помогите, выйдя из дома.

Сайлас сжал ножницы так, что побелели костяшки. Я смотрел на него и пытался вспомнить, когда впервые заметил его рядом с нашей семьёй. Он жил через дорогу двадцать семь лет, чинил тракторы, выращивал фасоль и каждое воскресенье сидел на третьей скамье в баптистской церкви. Отец доверял ему ключи от сарая.

Но теперь я увидел ещё одну деталь: на манжете его рабочей рубашки засохла тёмная полоска. Не грязь. Слишком густая.

В девять сорок приехал окружной следователь Мора Кинкейд. Она не стала задавать вопросы громким голосом. Просто надела тонкие перчатки и прошла по дому, отмечая всё в блокноте.

В спальне родителей покрывало было сбито, но крови не было. В комнате бабушки Адлины лежали очки, раздавленные возле кровати. Мэвис оставила на туалетном столике серебряную заколку в форме листа. Карла не было нигде, кроме красной перчатки у входа.

— Следов борьбы почти нет, — сказала Кинкейд.

— Значит, они ушли добровольно?

Она посмотрела на меня.

— Пять человек не бросают дом одновременно, если всё в порядке.

В кабинете отца мы наконец открыли папку. Внутри лежали карты лесных участков, копии договоров и лист с фамилией Сайласа Вейна. Я почувствовал, как холодеют ладони.

— Что это? — спросил я.

Кинкейд перелистнула бумаги.

— Ваш отец собирался сообщить, что кто-то подделывал подписи владельцев земли.

— И при чём здесь Сайлас?

— Здесь есть его имя. Несколько раз.

В этот момент с улицы донёсся грохот. Мы выбежали на крыльцо и увидели, как Сайлас заводит свой грузовик.

— Эй! — крикнула Кинкейд. — Остановитесь!

Он резко затормозил, но не вышел.

— Я ничего не сделал, — сказал Сайлас через опущенное окно.

— Мы ещё не обвиняли вас, — ответила она.

Он замолчал. Именно это молчание напугало меня сильнее любых слов.

Днём начали обзванивать больницы, соседние округа и автобусные станции. Никто не видел моих родителей, Мэвис, Карла или бабушку. Отец оставил кошелёк, мать — сумочку, Карл — любимую перчатку. Даже собака сидела в сарае и скулила, царапая дверь.

К вечеру Кинкейд позвала меня в кабинет.

— Рэймонд, ваш отец кому-нибудь говорил, что собирался раскрыть?

— Он сказал только одно. Что кто-то рядом с нами продаёт чужую землю.

— А ещё?

Я вспомнил разговор пятничным вечером. Отец стоял у грузовика, держа в руке конверт с восковой печатью, хотя обычно смеялся над такими вещами.

«Если со мной что-то случится, — сказал он, — не верь человеку, который первым предложит тебе утешение».

Тогда я решил, что он преувеличивает.

В семь двадцать Кинкейд получила звонок из церкви. Сайлас Вейн пришёл туда и попросил пастора подтвердить, что всю субботнюю ночь находился дома. Но пастор сказал, что Сайлас явился только после рассвета.

Следователь положила передо мной фотографию. На ней был задний двор нашего дома, снятый утром. В грязи виднелись следы шин, ведущие к старой лесной дороге.

— Мы нашли ещё одну вещь, — сказала она. — Но пока не понимаем, кому она принадлежит.

Она достала из пакета маленький латунный ключ с выцарапанными буквами «А. М.».

Я узнал его. Это был ключ от бабушкиного сундука, который исчез из её комнаты.

— Где сундук? — спросил я.

Кинкейд посмотрела на меня и тихо ответила:

— В сарае Сайласа Вейна. А внутри мы нашли кое-что, что ваш отец спрятал не для полиции, а для вас…

ЧАСТЬ 3

В сарае Сайласа пахло машинным маслом, влажной древесиной и мятой, которую он сушил под потолком. Кинкейд стояла у стола, Хатчинс держал фонарь, а я не мог оторвать взгляда от бабушкиного сундука.

— Откройте его, — сказала следователь.

Ключ вошёл в замок без усилия. Под старым шерстяным покрывалом лежали фотографии, пачка расписок и тот самый конверт с восковой печатью. На печати отец выдавил букву «Р» — первую букву моего имени.

Я взял конверт. Бумага была влажной по краям, но почерк отца оставался чётким.

«Рэймонду. Если ты читаешь это, значит, я не успел остановить человека, которому доверял».

У меня перехватило дыхание.

— Читайте вслух, — попросила Кинкейд.

— «Сайлас Вейн подделывал договоры на лесные участки. Он заставлял стариков подписывать бумаги, обещая оплату за древесину, а затем переписывал землю на подставные фирмы. Я нашёл доказательства. Луиза хотела идти к шерифу утром в понедельник. Сайлас узнал об этом».

Хатчинс стиснул фонарь.

— Здесь есть продолжение, — сказала Кинкейд.

Я перевернул лист.

«В субботу вечером Сайлас пришёл поговорить. Если он скажет, что ничего не знает, не верь ему. Он видел бумаги. Он знает, где хранится копия записи, сделанной Мэвис».

В сарае стало так тихо, что я слышал биение собственного сердца.

— Какой записи? — спросил я.

Кинкейд подняла крышку старого радиоприёмника. Внутри лежал маленький магнитофонный барабан, обмотанный кухонным полотенцем. На нём рукой Мэвис было написано: «Суббота. После девяти».

Когда плёнка зашипела, сначала раздался голос отца.

— Ты пришёл слишком поздно, Сайлас.

Потом голос соседа:

— Отдай мне договоры, Джордж.

— Я отдам их утром шерифу.

— Утром ты уже ничего не отдашь.

Послышался удар, женский крик и плач Карла. Мать закричала: «Оставьте детей!» Бабушка что-то сказала, но слова утонули в шуме. Затем раздался голос Мэвис, дрожащий, но ясный:

— Я всё записываю. Вы слышите? Я всё записываю!

Сайлас ответил почти спокойно:

— Тогда ты поедешь вместе со всеми.

Плёнка оборвалась.

Я стоял, вцепившись в край стола, и смотрел на Кинкейд. Хатчинс побледнел. Даже свет фонаря дрогнул в его руке.

— Где они? — спросил я.

Сайлас находился у двери сарая. Он вошёл незаметно, пока мы слушали запись.

— Я не хотел никого убивать, — сказал он.

— Где моя семья?

— Они были живы, когда я увёз их.

— Куда?

Сайлас опустил голову.

— К старой известняковой шахте. Я оставил их там на ночь, чтобы они испугались и молчали.

Кинкейд достала наручники.

— А потом?

Он посмотрел на меня.

— Потом обрушилась часть тоннеля.

Я не почувствовал, как упал на колени. Где-то далеко Хатчинс отдавал распоряжения по рации. Кинкейд зачитывала Сайласу права. А я слышал только голос Карла на плёнке: «Мама, мы домой вернёмся?»

Спасатели нашли шахту через час. Отец, мать, Мэвис и бабушка были мертвы. Карла обнаружили живым в боковом проходе, с переломанной ногой и красной бейсбольной перчаткой, зажатой под курткой.

Сайласа увезли, но перед тем как дверь машины закрылась, он наклонился ко мне.

— Я оставил тебе всё, что нашёл в шахте. Ты должен понять, Рэймонд, твой отец тоже не был невиновен.

Кинкейд резко оттолкнула его.

В ту же ночь в больнице Карл пришёл в себя. Он открыл глаза, увидел меня и прошептал:

— Рэй, он сказал, что папа продал нашу землю. Это правда?

Я ещё не успел ответить, когда врач вынес из кармана найденный в шахте медальон Мэвис. Внутри, под фотографией, была спрятана записка, которой не видел никто из нас. На ней стояла дата за два месяца до исчезновения семьи и одна фраза: «Если Сайлас заговорит, спросите, кто подписал первый договор»…