ЧАСТЬ 4 — Я приехал осмотреть унаследованную долину, но председатель общины вызвала охрану — и вдруг перестала улыбаться

ЧАСТЬ 4

…а в соседней комнате уже лежал подписанный ордер на обыск.

Полиция приехала к зданию суда через семь минут.

Донна вышла из зала с высоко поднятой головой, прижимая к груди кожаную папку. Она успела сделать всего три шага, когда капитан Мерсер перегородил ей дорогу.

— Донна Стрикленд, вы задержаны для проведения обыска и допроса.

Она резко повернулась к Эвелин.

— Это незаконно! Я председатель общины!

— Вы председатель только до тех пор, пока вас не отстранили, — спокойно ответила Эвелин.

— Мэттью украл мои документы!

— Ваши документы сейчас у экспертов.

Донна посмотрела на меня. В её глазах впервые не было привычной уверенности.

— Ты не понимаешь, что делаешь. Эти люди потеряют дома.

— Я понимаю, — сказал я. — Поэтому и пришёл.

Она попыталась позвонить Харроу, но тот не ответил.

Через час мы узнали почему.

Рэймонд Харроу встретил следователей в своём кабинете и сразу отказался от представительства Донны. Его адвокат прислал короткое заявление: он не знал о подделке, не участвовал в переводе средств и не желает давать показания без соглашения с прокуратурой.

Эвелин прочитала сообщение и тихо сказала:

— Он спасает себя.

— Он ведь отправлял мне угрозы.

— Отправлял. И теперь эти угрозы будут в деле.

В тот же вечер прокуратура показала мне запись полностью, без остановок и пояснений.

Мы сидели в комнате для допросов. На столе лежали бутылка воды, диктофон и мой дедов компас. Я положил его туда машинально, как делал все эти дни.

На экране Донна снова сказала:

— Мальчик из Остина? Он даже не знает, где проходит граница долины.

Я услышал собственное имя в чужом голосе и впервые понял, что она всё это время видела во мне не человека, а помеху.

Следователь остановил запись.

— Вам тяжело?

— Нет, — ответил я. — Просто странно слышать, как кто-то объясняет, почему тебя можно обмануть.

Через стекло я заметил Донну. Она сидела в соседней комнате и тоже смотрела на экран. Ей включили фрагмент, где она сама говорила о девяноста девяти годах и о том, что жители ничего не вспомнят.

— Вы слышите? — спросил следователь.

Донна не отвечала.

— Это ваш голос?

Она закрыла глаза.

— Я была под давлением.

— На записи вы отдаёте распоряжения.

— Я защищала общину.

— Вы говорите о подделке подписи.

Донна посмотрела на него, потом на меня.

— Ваш дед сам обещал нам землю.

— Тогда почему вы не показали обещание? — спросил я.

Она замолчала.

На следующий день суд выдал временный запрет на любые сделки с долиной. Счета общины заморозили. Резервные деньги нашли в строительной компании, оформленной на двоюродного брата Донны. Окружного регистратора Пола Эстеса отстранили от должности, а затем предъявили ему обвинения в подделке архивных записей.

Жителей не выселяли.

Я настоял на этом прежде всего.

Эвелин провела собрание в клубном доме. На сцене больше не было Донны, только складной стол, коробка с документами и микрофон, который постоянно потрескивал.

— Вы не виноваты в том, что вас обманули, — сказала Эвелин. — До окончательного решения суда каждый дом останется за теми, кто в нём живёт.

Пожилой мужчина в первом ряду поднялся.

— А кто будет управлять дорогами?

— Временно — независимый управляющий, назначенный судом, — ответила она.

— А Мэттью нас не выгонит?

Я встал.

— Нет. Я не покупал людей вместе с землёй. Я получил долину и обязанность не позволить снова использовать её против вас.

Женщина с папкой квитанций заплакала. Рядом с ней мужчина опустил голову на ладони.

Я не чувствовал победы.

Только усталость.

Через две недели суд признал соглашение недействительным. Экспертиза подтвердила, что подпись Харольда была выполнена другим человеком. Медицинские записи показали: в день, указанный в договоре, дед не мог ни приехать в Делвейн, ни держать ручку правой рукой.

Донну приговорили к тюремному сроку за подделку документов, мошенничество и хищение денег жителей. Пол Эстес получил отдельный срок. Харроу лишился права заниматься адвокатской деятельностью окончательно.

Я не присутствовал на оглашении приговора.

В тот день я был в долине.

Старый дуб у въезда всё ещё стоял, хотя его нижние ветви сломал зимний ветер. Рабочие снимали новую табличку общины с дедова знака. Под ржавыми болтами дерево оказалось светлее.

В доме правления опустели кабинеты. На стенах остались прямоугольники от рамок, на полках — пыльные папки, а в сейфе обнаружили сотни договоров, о которых жители даже не знали.

Я вошёл в комнату, где Донна хранила документы.

Там стоял один стул.

На нём лежала фотография долины, вырванная из рамки. На обороте Харольд написал: «Земля не кричит, когда её отдают. Поэтому нужно слушать документы».

Я положил фотографию в карман.

Компас остался у меня в руке.

Через три месяца жители создали новый совет. В него вошли семеро владельцев домов, независимый бухгалтер и представитель округа. Я передал им право обслуживать дороги и воду, но оставил за собой землю вокруг ручьёв и лесных склонов.

Никто больше не мог перекрыть ворота человеку, который жил в долине.

Мы установили новый знак у въезда. Не огромный и не блестящий. Просто деревянная доска, вырезанная местным мастером:

«Клируотер-Вэлли. Здесь никто не выше закона».

В начале ноября мне позвонила Кэрол. Она сказала, что её мать впервые за много лет сама съездила в долину и привезла яблочный пирог для соседей.

— Она всё ещё боится, — сказала Кэрол. — Но теперь это другой страх.

— Какой?

— Что свобода окажется настоящей и за неё придётся отвечать.

Я улыбнулся.

— Это хороший страх.

Через месяц я переехал в небольшой домик у северного ручья. По утрам работал с картами, днём встречался с управляющими, а вечерами чинил заборы и отвечал на письма жителей. На кухонной стене висел рисунок десятилетней Софи: зелёная долина, жёлтый дом и триста сорок маленьких окон.

В углу она нарисовала человека с круглым предметом в руке.

— Это ты? — спросил я.

— Нет, — ответила Софи. — Это тот, кто знает дорогу домой.

Первый снег выпал в декабре.

Он лёг на крыши ровным белым слоем и спрятал следы шин возле ворот. Я вышел на крыльцо, раскрыл медный компас и подставил его холодному воздуху.

Стрелка дрогнула, повернулась и остановилась.

На севере.

В тот же вечер пришло письмо от Донны. Его передали через адвоката. Она писала, что всё можно исправить, если я подпишу соглашение о примирении и помогу ей получить досрочное освобождение.

В конце стояла одна фраза: «Мы могли бы снова управлять долиной вместе».

Я перечитал её дважды.

Потом ответил одной строкой:

— Я больше не отдаю свою жизнь тем, кто называет захват управлением.

Эвелин отправила письмо утром.

Ответа не было.

Мне и не нужен был ответ.

Я вернулся к карте, которую чертил у окна. На ней были ручьи, дороги, дома и границы леса. Теперь каждая линия имела имя, дату и подпись человека, которому можно было задать вопрос.

Перед сном я вышел к старому знаку у дороги. Снег лежал на буквах Харольда, но не скрывал их. Я провёл пальцами по древесине, достал компас и положил его на верхнюю перекладину.

Металл поймал свет фонаря.

Стрелка снова нашла север.

И впервые за много лет долина ни у кого не спрашивала разрешения быть свободной.