ЧАСТЬ 4 — Я пришла на благотворительный вечер мужа с первым снимком ребёнка, но после одной фразы Камиллы его улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

Гидеон побледнел.

— В детской комнате кто-то установил камеру. И она работала не сегодня. Она передавала изображение прямо в кабинет Себастьяна.

Себастьян бросился к двери.

Охранник остановил его одним движением.

— Отойдите, — сказал он.

— Ты работаешь на меня!

— Уже нет.

Телефон Марка зазвонил почти одновременно. Он посмотрел на экран, и кровь отхлынула от его лица.

— Полиция у северного входа.

Камилла прижалась спиной к стене.

— Себастьян, что нам делать?

Он повернулся к ней, и в его взгляде впервые не осталось ни уверенности, ни привычной власти.

— Ты должна была всё контролировать.

— Я делала то, что ты приказал.

— Не сейчас.

— Нет, именно сейчас!

Она сорвала с себя повреждённый браслет и бросила его на стол.

— Ты сказал, что Мелин уедет. Ты сказал, что доктор Рид на нашей стороне. Ты сказал, что после рождения ребёнка всё будет принадлежать тебе.

Я слушала их и чувствовала не торжество, а странную пустоту. Будто человек, которого я любила, постепенно выходил из комнаты, оставляя после себя только голос и дорогой костюм.

В дверь постучали.

— Себастьян Романо? Откройте.

Он посмотрел на меня.

— Мелин, ты понимаешь, что они разрушат всё? Дом, фонд, компании. Люди, которых ты вызвала, не остановятся.

— Я их не вызывала.

— Но дала им повод.

— Ты сам его создал.

— Я могу всё исправить.

— Ты даже не знаешь, что именно сломал.

Он сделал шаг ко мне.

— Я боялся потерять власть.

— А я боялась потерять ребёнка.

За дверью снова постучали.

— Откройте немедленно.

Себастьян закрыл глаза. Потом медленно поднял руки.

Когда на его запястьях защёлкнулись наручники, Камилла заплакала. Марк сел на стул и спрятал лицо в ладонях. Гидеон спокойно передал следователям папку, диктофон и карту памяти.

Себастьян не сопротивлялся.

Только перед выходом остановился.

— Ты правда никогда меня не простишь?

Я посмотрела на снимок, лежавший на столе.

— Я простила тебя ещё до того, как пришла сюда.

Он поднял голову.

— Тогда почему?

— Потому что прощение не означает, что я снова позволю тебе подойти к нам.

Его увели.

Через час я приехала домой вместе с Гидеоном и двумя сотрудниками полиции. В прихожей горела одна лампа, и её жёлтый свет падал на полосу пыли возле стены. Дом выглядел прежним, но больше не был моим домом.

В детской комнате стояла белая кроватка, которую Себастьян заказал без моего ведома. Я до этого считала её жестом любви. Теперь увидела в спинке маленькое отверстие для камеры.

Я провела пальцами по гладкому дереву.

На комоде лежала моя фотография с нашей свадьбы. Себастьян был вырезан из неё так аккуратно, что осталась только моя половина — белое платье, поднятая рука и пустое место рядом.

Я взяла снимок и положила его лицом вниз.

— Вы хотите, чтобы я осталась здесь? — спросила я.

— Нет, — ответил Гидеон. — Я хочу, чтобы вы уехали туда, где вас никто не будет искать.

— А ребёнок?

— Врачи подтвердили, что угрозы нет. Но вам нужно наблюдение.

— Тогда утром я поеду в клинику.

Я не уехала утром.

Я уехала через три часа, с одной дорожной сумкой, медицинской папкой и кремовым конвертом, который уже не был закрыт.

На снимке в нём была первая фотография моего ребёнка.

А рядом лежала маленькая латунная птица, оторвавшаяся от шарфа, когда Себастьян схватил меня в отеле. Я нашла её под столом и почему-то не выбросила.

Через две недели суд запретил Себастьяну приближаться ко мне, моему врачу и будущему ребёнку. Его счета заморозили, фонд передали независимому управляющему, а несколько компаний начали проверять на предмет отмывания денег.

Я не пришла на первое заседание.

Мне было важнее сидеть в маленькой квартире у моря и слушать, как за окном дождь стучит по жестяному подоконнику.

Доктор Рид звонил каждый вторник.

— Вы хорошо себя чувствуете?

— Лучше, чем раньше.

— А тревога?

— Иногда приходит.

— И что вы с ней делаете?

Я клала ладонь на живот.

— Жду, пока уйдёт.

В конце ноября родилась дочь.

Я назвала её Лией.

Она появилась на свет в пять утра, когда за окном только начинал сереть горизонт. Её крик оказался самым громким и самым прекрасным звуком, который я когда-либо слышала.

Гидеон приехал в больницу с букетом белых хризантем.

— Себастьян знает? — спросила я.

— Знает.

— Что он сказал?

Адвокат помедлил.

— Что хочет увидеть дочь.

Я посмотрела на Лию. Она спала, сжав крошечный кулак возле щеки.

— Не сейчас.

— Я так и ответил.

Через месяц я услышала голос Себастьяна впервые после ареста. Следователь включил запись разговора, который тот провёл с Марком в комнате для допросов.

Я сидела в кабинете, держала чашку чая обеими руками и слушала, как мой бывший муж говорит:

— Я сказал, что ребёнок ничего не должен получить.

Пауза.

— Я сказал это сам.

Он произнёс эти слова тихо, почти беззвучно. И именно тогда, услышав их со стороны, понял, что больше не может спрятаться за советниками, охранниками и семейным именем.

Я выключила запись.

Мне не стало легче.

Но мне стало ясно.

Весной мы переехали в маленький городок на побережье. Я устроилась бухгалтером в семейную мастерскую, где по утрам пахло древесиной и апельсиновой коркой. Хозяин, Томас, не знал ничего о моём прошлом и не задавал лишних вопросов.

Я научилась ходить в магазин без охраны.

Научилась оставлять телефон в другой комнате.

Научилась просыпаться ночью не от каждого автомобиля под окном.

Лия росла быстро. В семь месяцев она уже ползала по ковру и смеялась, когда я прятала лицо за ладонями.

Однажды она нашла в ящике ту самую свадебную фотографию. Потрепала край, испачкала его банановым пюре и посмотрела на меня.

— Папа? — спросила она своим первым настоящим словом.

Я не знала, услышала ли она это от кого-то или просто произнесла случайный звук.

Я села рядом на пол.

— У тебя есть мама, — сказала я. — И этого достаточно, чтобы начать.

Она положила ладонь мне на щёку.

За окном шёл первый снег.

Он ложился на перила тонким белым слоем, и весь город становился тише. Я заварила чай, включила маленькую лампу и достала из ящика кремовый конверт.

Теперь в нём лежали два снимка: первый, сделанный на одиннадцатой неделе, и фотография Лии в день рождения.

Латунную птицу я прикрепила к его клапану.

Она больше не была застёжкой на шарфе.

Она стала маленьким знаком того, что я выжила там, где меня пытались превратить в удобную вещь.

В тот вечер пришло сообщение от Себастьяна.

«Я закончил слушания. Я признал вину. Хочу поговорить с тобой без адвокатов. Хотя бы один раз. Ради Лии».

Я прочитала его дважды.

Потом открыла окно ответа.

Написала: «Я не буду возвращаться туда, откуда спасла себя и дочь. Если Лие когда-нибудь понадобится узнать правду, она услышит её от меня — не от человека, который называл её активом».

Я не стала добавлять ничего.

Он ответил почти сразу.

«Я всё ещё люблю тебя».

Я посмотрела на спящую Лию. Её дыхание было ровным, тёплым, настоящим.

Потом положила телефон экраном вниз.

За окном снег коснулся стекла и растаял.

Я закрыла конверт, поправила на нём латунную птицу и впервые за много лет не стала ждать, что кто-то войдёт в дверь.

Я сама была дома.