ЧАСТЬ 4 — Я согласилась на тысячу долларов, когда брат поставил камеру мне в лицо, но после трёх свистков его улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

Миллер не успел убрать телефон от уха, как в вагончик вошли двое сотрудников службы безопасности.

Один держал планшет, второй — чёрную папку с фотографией Тайлера на первой странице.

Тайлер попытался улыбнуться.

— Ребята, здесь какое-то недоразумение.

— Тогда вы легко его объясните, — сказал сотрудник с планшетом.

— Я приехал на спортивное мероприятие.

— И получил перевод за съёмку закрытых объектов.

Тайлер посмотрел на меня.

— Райли, скажи им, что это мой обычный рекламный заработок.

Я ничего не сказала.

Он понял, что впервые остался без человека, который обычно сглаживал последствия его поступков.

Сотрудник открыл планшет.

— Перевод поступил вчера вечером. Двадцать пять тысяч долларов. От компании, зарегистрированной на имя Дэниела Восса.

Имя ударило меня сильнее, чем я ожидала.

Дэниел Восс был руководителем той самой учебной группы шесть лет назад. После происшествия он исчез из программы, а потом начал работать консультантом для частных подрядчиков. Официально он не нарушил ни одного правила. Неофициально все знали: он отдал приказ продолжать маршрут, когда вода уже поднималась.

Именно тогда я вывела людей сама.

Именно тогда один из них получил травму, а Восс обвинил меня в самовольном решении.

— Он сказал, что хочет эксклюзив, — быстро произнёс Тайлер. — Я не знал, что там секретное.

— Вы сняли журнал маршрутов после его просьбы? — спросил сотрудник.

Тайлер замолчал.

— Он сказал, что это просто материал для канала.

— А деньги?

— За рекламу.

Сотрудник повернул планшет к нему.

— В назначении платежа написано: «доступ к Хейс и архиву полигона».

В комнате стало холодно, хотя кондиционер почти не работал.

Я посмотрела на брата.

— Ты знал, что он интересуется мной?

— Он сказал, что хочет взять интервью.

— Поэтому ты устроил ставку?

— Я хотел, чтобы ты пришла.

— И чтобы я была без подготовки, на глазах у толпы.

Он провёл ладонью по лицу.

— Ты бы иначе не согласилась.

— Верно.

— Он обещал, что после трансляции поможет моему каналу. Дал бы контракт. Я не думал, что всё зайдёт так далеко.

— Ты продал ему моё имя за двадцать пять тысяч.

— Я не продавал тебя.

— Ты поставил меня на капот рядом с деньгами и назвал слабой. Как это называется?

Он не ответил.

Через десять минут мы сидели в комнате просмотра. На экране включили запись начала эфира. Я увидела себя со стороны: мокрый асфальт, напряжённые лица, Тайлерова рука с пачкой денег.

«Моя сестрёнка плачет у первой верёвки», — говорил он.

Потом я услышала собственный голос: «Держи камеру ровно».

Тайлер сидел рядом, и впервые ему пришлось слушать себя не как ведущему, а как человеку, которого оценивают.

Когда на записи прозвучало «Мастер-инструктор на поле», он закрыл глаза.

— Я выгляжу как идиот, — прошептал он.

— Ты выглядишь как человек, который думал, что унижение другого делает его сильнее.

Он повернулся ко мне.

— Почему ты не сказала мне правду о работе?

— Потому что ты превращал всё, к чему прикасался, в сцену. Я не хотела, чтобы моя работа стала твоим содержанием.

— Я мог бы гордиться тобой.

— Мог бы. Но ты выбрал заработать на моей тайне.

Сотрудники службы безопасности забрали телефон и копии записи. Тайлера не арестовали прямо тогда, но его задержали для подробного допроса, а материалы передали следователям. В тот же день его канал приостановили. Рекламодатель разорвал контракт. Адвокат, которого он вызвал вечером, отказался представлять его после того, как увидел переписку с Воссом.

Мама звонила мне семь раз.

Отец — дважды.

На восьмой звонок я ответила.

— Райли, — сказала мама, плача, — ты должна помочь брату.

— Я уже помогала ему всю жизнь.

— Он ошибся.

— Ошибка — это забыть дату. Он получил деньги, подготовил трансляцию и снял закрытую информацию.

— Но он твой брат.

— Именно поэтому я не буду лгать за него.

В тот вечер я вернулась в гостиницу одна. На стуле лежала моя сумка. Из бокового кармана выглядывала цепочка с жетонами. Я сняла их и положила на ладонь.

Один был исцарапан у самого края. Второй потемнел от времени. Я носила их шесть лет, хотя после той операции почти никогда не надевала форму.

На следующее утро в пустой комнате Тайлера стояла тишина. Его тренажёры остались, плакаты висели на стенах, а на полке лежала фотография, где он улыбался перед финишем «Железного Крусибла».

Телефона не было.

Денег тоже.

Но самым страшным для него оказался не пустой стол. В комнате больше не было зрителей.

Через три недели он подписал соглашение о сотрудничестве со следствием. Восс попытался уехать из страны, но его остановили в аэропорту. Документы подтвердили, что он искал доступ к старым материалам и хотел использовать моё имя, чтобы обвинить меня в нарушении протокола шестилетней давности. Тайлер действительно должен был заманить меня на полигон, заставить показать навыки и вытащить из меня признание о том, что я действовала одна.

Он не знал, что камеры полигона записывали каждую минуту, а Миллер хранил архив старых журналов.

Восс не получил ничего.

Тайлер потерял канал, деньги и прежнюю уверенность. Но я не праздновала этого. Я просто перестала закрывать собой дыру, которую он сам вырыл.

Через два месяца я переехала ближе к горам и начала работать консультантом в центре подготовки спасателей. У меня появился маленький кабинет с окном на сосны, расписание без секретных приказов и привычка пить кофе на крыльце до рассвета.

По субботам ко мне приезжала мама. Сначала она почти не говорила о Тайлере. Потом однажды спросила:

— Ты правда больше не злишься?

Я посмотрела, как снег ложится на перила.

— Злость уходит, когда перестаёшь ждать, что человек станет другим.

— А если он изменится?

— Тогда это будет его работа, не моя.

В декабре я получила письмо от Тайлера. Не длинное. Он писал, что начал посещать занятия, устроился помощником в спортивный магазин и впервые понял, как звучал со стороны.

В конце была просьба: «Можно я приеду? Просто поговорить. Без камеры».

Я долго держала письмо у окна.

Потом ответила: «Сейчас нет. Когда-нибудь, если ты научишься приходить не за тем, чтобы что-то получить, я сама решу».

Это был не жестокий отказ.

Это была граница.

В тот же вечер я достала из ящика свои жетоны и прикрепила их к внутренней стороне рюкзака. Не для войны и не для чужого уважения. Просто как напоминание о женщине, которой я была до того, как позволила семье называть меня удобной.

На следующий день мой племянник, маленький Итан, приехал с сестрой Тайлера. Он нарисовал меня на листе бумаги: огромная верёвка, грязная траншея и две маленькие серебряные пластинки у меня на шее.

— Это ты? — спросил он.

— Похоже.

— А почему ты не улыбаешься?

Я посмотрела на рисунок и улыбнулась.

— Потому что я как раз поднимаюсь.

Утром выпал первый настоящий снег. Я вышла на крыльцо, поправила ремень рюкзака и услышала тихий металлический звон у плеча.

Когда-то этот звук заставил толпу замолчать.

Теперь он звучал только для меня.

И мне этого было достаточно.