ЧАСТЬ 4

А полиция уже ехала не сюда, а в больницу.

Марк бросился к двери.

— Я должен увидеть детей!

Клара перегородила ему путь.

— Вам нельзя покидать здание без сопровождения.

— Вы не понимаете! Кто-то мог забрать их!

— Именно поэтому вы не должны приближаться к палате.

Он достал телефон и начал звонить Мэдисон.

Первый вызов — без ответа.

Второй — сразу сброшен.

Третий закончился коротким сообщением: «Не звони мне. Я ничего не подписывала».

Марк перечитал его несколько раз.

— Она всё отрицает, — прошептал он.

— Люди часто отрицают то, что ещё недавно говорили вслух, — сказала я.

Клара вызвала охрану. Через пять минут в контору вошли двое полицейских. Марк попытался объяснить, что он отец, что его жена находится под влиянием адвоката, что деньги могли перевести без его ведома.

Но когда следователь положил на стол распечатку банковского поручения, Марк замолчал.

Внизу стояла его электронная подпись.

Сумма была равна почти всем сбережениям, которые мы копили на детей.

— Я этого не делал, — сказал Марк.

Следователь включил запись с камеры банка.

На экране появился Марк, входящий в отделение за два дня до операции. Он передавал сотруднице документы, улыбался и говорил, что перевод нужен для «новой жизни».

— Это не я, — выдохнул он.

На записи он повернул лицо к камере.

Это был он.

И тогда Марк впервые услышал себя со стороны.

Клара включила другой файл — разговор в клубе. Его голос звучал громко и самоуверенно.

— Эмили ничего не узнает. Если она умрёт, все решат, что это осложнение. Если выживет, я скажу, что она бросила детей.

В комнате повисло молчание.

Марк слушал, как произносит каждое слово, и постепенно опускал голову.

Он понял, что это не чужой голос.

Его собственный.

— Вы сказали это, — произнесла я.

— Я был пьян.

— На записи вы подробно обсуждаете счета, документы и распорядок моих лекарств. Вы не были пьян.

— Эмили, пожалуйста.

— Я четыре дня лежала после операции и не знала, выживу ли. Всё это время ты праздновал.

Он протянул ко мне руку, но остановился, не коснувшись.

— Я ошибся.

— Ошибки не прячут в страховом договоре.

Полицейские вывели его. У двери Марк обернулся.

— Ты всё равно любила меня.

Я посмотрела на его лицо и впервые не почувствовала желания спасать его от правды.

— Да. Но это закончилось раньше, чем закончилась моя боль.

В тот же вечер Мэдисон пришла в больницу. Она стояла у стойки регистрации в белом пальто, с красными от слёз глазами.

— Мне нужно поговорить с Эмили.

— Вам нельзя к ней, — ответила Лорен.

— Я знаю, что Марк сделал. Я могу всё объяснить.

— Вы уже всё объяснили на записи.

Мэдисон сжала сумочку.

— Он обещал, что она не вернётся домой.

— Но я вернулась, — сказала я из дверей коридора.

Она посмотрела на меня и побледнела.

— Я не знала, что он настолько…

— Знали достаточно, чтобы разрезать с ним торт, пока я подписывала согласие на операцию.

Мэдисон опустила глаза.

— Мне жаль.

— Мне тоже.

Я не стала кричать. В тот момент мне впервые было не нужно, чтобы она страдала. Мне нужно было, чтобы она ушла.

Через два дня суд назначил Марку ограничение на контакты и обязал его пройти расследование по делу о мошенничестве, угрозах и незаконном переводе денег. Мэдисон согласилась дать показания. Адвокат Марка отказался продолжать работу, когда увидел полную запись и банковские документы.

Марк пытался вернуть контроль.

Он звонил моей матери.

Писал Кларе.

Отправлял цветы в больницу.

Однажды прислал двадцать семь сообщений за ночь.

«Я всё исправлю».

«Ты не можешь лишить меня детей».

«Вспомни, как мы познакомились».

Я не отвечала.

В палате было другое дело.

Грейс уже сама сжимала мой палец. Лили тихо сопела, когда я напевала ей одну и ту же колыбельную. Хоуп была самой маленькой и дольше всех оставалась под наблюдением, но однажды утром открыла глаза и так крепко обхватила мой мизинец, что я заплакала.

Я впервые плакала от облегчения.

Месяц спустя мы переехали в небольшой город у реки. Клара помогла снять квартиру на первом этаже, где из кухни было видно старый мост, а в коридоре помещались сразу три коляски.

По утрам я варила овсяную кашу, включала радио и раскладывала на столе три маленькие тарелки.

Днём работала из дома редактором медицинских текстов. Мне было странно получать деньги за слова, но ещё страннее — не ждать, что дверь сейчас откроется и Марк войдёт с очередным оправданием.

В детской висело покрывало с тремя золотыми звёздами. Одна звезда была пришита неровно, потому что я вышивала её в ночь перед родами, когда руки дрожали.

Дети росли.

Грейс первой научилась смеяться.

Лили боялась громких звуков и засыпала только под шум дождя.

Хоуп тянулась к латунному ключику на моей шее всякий раз, когда я брала её на руки.

Через четыре месяца после операции состоялось заседание по опеке. Марку разрешили видеться с детьми только под наблюдением. Он пришёл в чистой рубашке, похудевший, с тем самым выражением лица, которое когда-то заставляло меня верить каждому его слову.

— Я хочу начать сначала, — сказал он.

Мы сидели в пустой комнате при центре встреч. На стене тикали часы.

— Сначала не получится, — ответила я. — Дети уже родились. А ты уже сделал выбор.

— Я люблю их.

— Тогда люби их так, чтобы не разрушать их мать.

Он долго молчал.

— Ты правда никогда не вернёшься?

Я посмотрела на его руки. Когда-то они держали моё лицо. Потом держали нож над праздничным тортом, пока я подписывала документы на операцию.

— Нет.

— Почему?

— Потому что рядом с тобой я всё время пыталась доказать, что достойна быть выбранной. А теперь мне не нужно, чтобы меня выбирали.

Он опустил глаза.