ЧАСТЬ 4

Следователь записал номер, с которого поступил звонок, и попросил меня не отключать телефон.

Эстебан больше не перезвонил.

Зато за следующие двадцать минут позвонили трижды с неизвестных номеров, дважды из банка и один раз из нотариальной конторы.

— Они пытаются вернуть контроль, — сказала Альма.

Я лежала под капельницей и смотрела на тонкую ленту пластыря у себя на руке.

— Контроль уже не у них.

Впервые я произнесла это без дрожи.

Банк временно заморозил операции по моим счетам. Нотариус передала следователю копии документов. А сотрудник службы безопасности подтвердил, что с моего домашнего компьютера несколько ночей подряд входили в электронную почту.

Пароль изменили за пять минут.

Доступ Эстебана закрыли.

Когда он понял, что больше не может войти в мою почту, он позвонил своему адвокату.

Мы слышали разговор через телефон, который оставили включённым в прихожей нашего дома. Следователь попросил Эстебана приехать туда и ничего не трогать.

— Ты должен сказать, что Мариана сама дала тебе документы, — говорил адвокат.

— Она не даст показания.

— Почему?

— Потому что она больна.

— Это не ответ.

— Она зависит от меня.

Адвокат помолчал.

— Уже нет. И если ты продолжишь звонить ей, я больше не буду тебя защищать.

Эстебан начал кричать, но адвокат положил трубку.

Через час в больницу приехала полиция.

Я дала показания в маленьком кабинете с зелёными жалюзи. На столе стояла пластиковая коробка с карандашами, а рядом лежал диктофон.

— Расскажите, что произошло в ванной, — попросил следователь.

Я рассказала.

О том, как Селия схватила меня за затылок.

О том, как надавила на рану.

О том, как Эстебан посмотрел на кровь и спросил, не начала ли я всё снова.

Следователь включил запись с телефона Альмы.

И я услышала собственный крик со стороны.

Он был коротким, сорванным, почти детским.

Потом голос Эстебана:

— Диле ей, что она в порядке. Не устраивай очередную драму.

Я сидела неподвижно.

Он говорил это сам.

Не в пересказе.

Не в чужом обвинении.

Его голос звучал из динамика, спокойный и раздражённый, будто моя кровь была всего лишь пятном на плитке.

Эстебан приехал в отделение вечером. Селия была с ним. На ней было то же бежевое пальто, а на пальце блестело кольцо, которое когда-то принадлежало моей матери.

Я увидела его и поняла, что больше не хочу объяснять очевидное.

— Мариана, — начал Эстебан, — мы все были напуганы.

— Вы были напуганы тем, что я выживу?

Селия шагнула вперёд.

— Не смей так говорить со мной.

— Вы надавили на мой шов.

— Я хотела помочь.

— Помощь не оставляет синяки на шее.

Эстебан посмотрел на следователя.

— Она принимает лекарства и не всегда понимает, что происходит.

Альма поставила на стол распечатку.

— Тогда объясни, почему с её почты отправлялись письма о доверенности. Почему ты принёс сумку без антибиотиков. И почему на записи твоя мать говорит, что дом нужно продать до конца месяца?

Лицо Эстебана стало серым.

Селия резко повернулась к нему.

— Ты сказал, что нотариус всё подпишет.

Он прошипел:

— Замолчи.

— Ты сказал, что она не доживёт до весны.

В комнате повисла тишина.

Следователь забрал у неё телефон.

— Повторите это.

Селия прижала ладонь ко рту.

Эстебан закрыл глаза.

После этого всё произошло быстро. Их задержали для допроса, а суд позже запретил им приближаться ко мне, моему дому и моим счетам. Следствие установило, что Эстебан несколько недель готовил поддельную доверенность, а Селия прятала документы в коробке с зимними украшениями.

Дом не продали.

Мамино кольцо вернули мне.

Но я не надела его сразу.

Через два дня меня выписали, и Альма отвезла меня не домой, а в небольшую квартиру рядом с клиникой. Там было одно окно, узкий балкон и кухня, где помещались только стол и два стула.

Я открыла шкаф в прежнем доме, чтобы забрать вещи.

В спальне Эстебана уже не было. Пустые полки оставили на стене прямоугольные светлые пятна. На подоконнике лежала наша свадебная фотография, перевёрнутая лицом вниз.

Я подняла её.

Потом увидела под кроватью керамическую чашку с нарисованным лимоном.

Селия, должно быть, швырнула её туда в тот день, когда искала мои лекарства.

Я взяла чашку, вымыла её и поставила в коробку.

Не выбросила.

Через шесть недель я снова пришла на химиотерапию. Волосы почти полностью выпали, но тошнота стала слабее. Я начала работать из дома: помогала маленькой благотворительной организации вести документы для женщин, которые не могли позволить себе адвоката.

Альма говорила, что я слишком быстро возвращаюсь к людям.

— Я просто знаю, как страшно не понимать, что делать, — отвечала я.

Однажды вечером она пришла ко мне с племянником Нико. Ему было восемь лет, и он нарисовал на листе дом с огромным жёлтым окном.

— Это твой новый дом, — сказал он. — Здесь никто не кричит.

Я присела перед ним.

— Откуда ты знаешь?

— Тётя Альма сказала, что тебе теперь нужен тихий дом.

Он протянул мне рисунок. В углу стояла маленькая чашка с жёлтым кругом.

— Это лимон, — объяснил Нико. — Чтобы ты помнила, что кислое тоже может быть вкусным.

Я засмеялась и заплакала одновременно.

Потом пришла зима.

В Гвадалахаре снег выпадал редко, но однажды утром на балконе лежал тонкий белый налёт града. Я заварила чай, положила в керамическую чашку таблетку и впервые не стала ждать, что кто-то войдёт без стука.

Эстебан написал мне через четыре месяца.

«Я всё потерял. Дай мне поговорить с тобой. Я могу объяснить».

Я прочитала сообщение дважды.

Потом ответила:

«Тебе больше не нужно объяснять. Я больше не буду спасать тебя от последствий твоих решений».

Он прислал ещё одно.

«Я люблю тебя».

Я не ответила.

Через неделю суд подтвердил обвинения в подделке документов, краже лекарств и попытке незаконно получить доступ к моему имуществу. Селия признала, что спрятала бумаги и давила на Эстебана, убеждая его торопиться. Я не радовалась их наказанию.

Мне просто стало легче дышать.

Дом я продала сама через год.

Не потому, что хотела убежать, а потому, что стены помнили слишком много. На эти деньги я купила небольшую квартиру на тихой улице и открыла рядом комнату для консультаций, где женщины могли бесплатно получить помощь с документами.

На столе у меня стояла та самая чашка с лимоном.

Иногда я клала в неё не таблетки, а свежие веточки мяты.

Нико приходил по субботам и оставлял на холодильнике новые рисунки. На одном я была изображена с короткими волосами, в красном пальто и с огромным ключом в руке.

— Это ключ от чего? — спросила я.

— От двери, которую ты сама закрыла, — сказал он.

Я повесила рисунок рядом с окном.

В тот вечер шёл мелкий дождь. Я выключила свет, поставила чашку на подоконник и посмотрела, как капли стекают по стеклу.

Телефон молчал.

В квартире пахло мятой и чистым бельём.

Никто не кричал из ванной.

Никто не решал за меня, когда мне больно.

Я провела пальцем по нарисованному лимону и впервые поняла: это была не вещь, которую я спасла из старого дома.

Это была вещь, которая напомнила мне, что я спасла себя.

Я закрыла дверь.

И впервые за долгое время ключ повернулся с моей стороны.