ЧАСТЬ 4

— …а вам, господин управляющий. И хуже всего то, что его подписал человек, которого вы считали своим союзником.

Ривера протянул конверт Александру.

Эстебан застыл у разбитой двери. На его рукаве висела щепка, а на лице впервые не было ни уверенности, ни привычной улыбки.

— Вы не посмеете, — сказал он.

— Уже посмел, — ответил Ривера.

— Вы работаете на меня двадцать лет!

— Именно поэтому я знаю, где спрятаны остальные книги.

Эстебан бросился к окну, но Александр успел схватить его за плечо.

— Не трогайте меня!

— Вы трогали мою семью, когда сжигали архив.

— Я спасал имение!

— Вы спасали себя.

Внизу хлопнула входная дверь. В дом вошли двое судебных приставов и следователь. Их сапоги оставляли на паркете мокрые следы.

Эстебан смотрел на меня.

— Это всё из-за неё.

— Нет, — тихо сказала я. — Это всё из-за ваших решений.

Его увели через десять минут.

Каталину нашли в карете у боковых ворот. Она пыталась уехать к родственникам, но при ней обнаружили пачку расписок и письмо, в котором Эстебан обещал после продажи земель выплатить ей долю.

Она кричала на Александра прямо в холле.

— Ты уничтожаешь всё ради этой женщины!

— Нет, Каталина. Я наконец перестаю уничтожать всё ради тебя.

— Ты любил меня два года!

— Я любил образ, который ты мне показывала.

Она замолчала.

Адвокат Ривера хотел отменить наш договор, но Александр остановил его.

— Оставьте его в силе.

Я посмотрела на него.

— Зачем?

— Потому что он даёт вам свободу уйти.

— А если я останусь?

— Тогда я впервые буду знать, что вы остались не из-за бумаги.

На следующий день состоялось слушание в здании городского суда. Александр настоял, чтобы я пришла вместе с ним. Я надела тёмное платье, закрепила волосы серебряной шпилькой и взяла с собой латунную шкатулку.

В зале следователь зачитал записи из счетов. Потом Ривера разложил письма моего отца и медный цилиндр.

Старый мастер, умевший пользоваться устройством для воспроизведения голоса, долго настраивал механизм. В зале шептались, судья хмурилась, а Александр стоял возле меня, не касаясь моей руки.

Затем раздался хриплый голос Эстебана.

«Пусть архив сгорит. Мальчик поверит, что его отец был растратчиком. После этого земля перейдёт к нам».

Я закрыла глаза.

Это был голос из моего детства. Голос мужчины, который приходил к отцу перед пожаром и говорил, что всё можно уладить.

Запись продолжилась.

«А если портной вмешается, никто не станет слушать человека с его бедной фамилией».

Александр побледнел.

Он впервые услышал собственные слова со стороны, когда Ривера зачитал его письмо Каталине: «Марьяна удобна тем, что общество не заметит, если я разобью ей сердце».

В зале стало тихо.

Александр опустил голову.

— Я написал это, — сказал он.

— Да, — ответила я.

— И ты всё равно пришла со мной сюда.

— Я пришла не ради тебя. Я пришла ради отца.

Он кивнул, словно принимал наказание, которого никто ему не назначал.

Суд постановил арестовать Эстебана, вернуть имению незаконно отнятые земли и начать отдельное расследование против Каталины. Ривера сохранил лицензию, потому что передал все книги и признал свою роль.

Но самое важное произошло не в суде.

Когда мы вышли на улицу, Александр остановился у ступеней.

— Ты можешь уйти сегодня.

— Знаю.

— Я не стану удерживать.

— Тоже знаю.

— Я был жесток.

— Вы были трусом.

Он вздрогнул.

— Это хуже.

— Зато это можно изменить.

Я не простила его сразу. И не обещала, что когда-нибудь прощу.

Первые недели мы жили в разных крыльях дома. Он отказался от охоты, перестал принимать гостей и каждый день разбирал старые бумаги отца. Я открыла в бывшей оранжерее мастерскую для женщин, которым некуда было идти.

Там пахло горячим утюгом, крахмалом и свежей древесиной. Я учила девочек кроить платья, считать деньги и не склонять голову перед теми, кто платит.

Однажды вечером Александр принёс мне связку ключей.

— Архив снова открыт, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы хранили там документы вашей семьи.

— Это не подарок?

— Нет. Возвращение того, что у вас украли.

Я взяла ключи, но не улыбнулась.

Через три месяца мы получили известие: Эстебан признал подлог и поджог. Каталина уехала к сестре в провинцию, оставив после себя долги и пустой дом. Она несколько раз писала Александру, но он не отвечал.

Однажды письмо пришло мне.

«Вы забрали у меня всё», — написала Каталина.

Я перечитала строку и положила письмо в огонь.

Мы ничего у неё не забирали. Просто перестали отдавать ей то, что ей не принадлежало.

Зимой, спустя восемь месяцев, в нашей мастерской появился мальчик из соседнего приюта. Его звали Томас. Он плохо говорил, боялся громких голосов и всегда прятал руки в карманы.

Я дала ему кусок жёлтой ткани.

— Что ты видишь?

Он долго смотрел на неё, потом ответил:

— Солнце.

— Тогда сшей из неё солнце.

Он стал приходить каждый день.

Александр однажды увидел, как Томас заснул у меня на коленях, и остановился у двери.

— Ты хочешь усыновить его? — спросил он.

— Я хочу, чтобы он впервые понял: его не бросят.

— Тогда я подпишу все бумаги.

— Не ради меня.

— Ради него.

Так Томас остался с нами.

Он нарисовал нашу семью на листе: себя, меня, Александра, донью Инес и маленькую кривую птичку в углу.

— Почему птица? — спросил Александр.

Томас пожал плечами.

— Она знает дорогу домой.

В тот вечер я достала из шкафа свою латунную шкатулку. На крышке всё ещё оставалась выжженная птица с расправленными крыльями. Краска облупилась у края, а одна петля держалась на тонкой проволоке.

Я собиралась заменить её, но Александр остановил меня.

— Не надо.

— Она сломана.

— Нет. Она пережила пожар.

Я посмотрела на него.

— Ты наконец научился отличать сломанное от пережившего?

— Благодаря тебе.

Прошло ещё два месяца. В первый день весны Александр принёс мне документы на дом в городе. Он переписал его на меня.

— Я не хочу владеть вами через стены, — сказал он. — Хочу, чтобы у вас был выбор.

— А чего хочешь ты?

Он долго молчал.

— Чтобы однажды ты выбрала меня без договора.

Я не ответила сразу.

Потом положила ладонь на его руку.

— Однажды.

Этого было достаточно.

Последняя попытка Каталины вернуться пришла в начале лета. Она приехала сама, в дорожном платье и с лицом, на котором уже не осталось прежней уверенности.

— Александр, я поняла, что ошибалась.

Он стоял у ворот, а я — рядом с ним.

— Вы ошиблись не один раз, — сказал он.

— Я могу всё исправить.

— Нет.

— Ты даже не выслушаешь меня?

— Я выслушал вас два года. Теперь мне нужно слушать себя.

Каталина посмотрела на меня.

— Ты довольна?

Я покачала головой.

— Я спокойна. Это не одно и то же.

Она уехала до заката.