ЧАСТЬ 4

Я сразу поняла, что речь идёт о Миллере.

Но Миллер стоял рядом со мной.

Он держал окровавленную ладонь и смотрел на экран, где мигала схема больницы.

— Это невозможно, — сказал он.

Руководитель аппарата ответил на звонок ещё раз.

— Нет, — произнёс он после короткой паузы. — Миллер остаётся здесь. В больницу поехал заместитель начальника смены, Томас Рид.

У меня похолодели пальцы.

Томас Рид был человеком, который утром лично проверял зал, двери и генератор.

Он знал всё.

Дэвид быстро отдал распоряжения. Маму должны были перевезти в военный медицинский центр, а больницу закрыли по тревоге. Миллер хотел ехать сам, но Дэвид остановил его.

— Ты ранен.

— Это царапина.

— Это приказ.

Миллер сжал челюсть, но подчинился.

Я посмотрела на отца. Его уже вели к выходу двое сотрудников.

— Артур, — сказала я.

Он обернулся.

— Ты знала о Риде?

— Нет.

— Но ты знал, что он может нас предать.

Отец долго молчал.

— Я знал, что ему нужны деньги.

— Ты привлёк его?

— Я только спросил, можно ли отключить свет на несколько минут.

— Чтобы нападавшие вошли.

— Чтобы забрать бумаги.

Я смотрела на человека, который когда-то учил меня кататься на велосипеде, а потом всю жизнь заставлял доказывать, что я заслуживаю места рядом с ним.

— Ты мог убить маму.

Он опустил голову.

— Я не хотел.

— Ты никогда не хочешь последствий. Только выгоду.

Отец отвернулся.

Через двадцать минут мы приехали в медицинский центр. Маму уже оперировали. На стене мигала зелёная лампа, а в коридоре стояли два вооружённых сотрудника. Дэвид не отходил от меня.

— Ты можешь отменить свадьбу, — сказал он.

— Нет.

— Елена, сегодня по тебе стреляли.

— Именно поэтому я не хочу отдавать этот день им.

Он посмотрел на порванное платье, на кровь на его рукаве и на маленькую серебряную ласточку, всё ещё приколотую к букету.

— Тогда поженимся здесь.

— В больнице?

— В коридоре. У нас уже есть судья.

Я впервые за несколько часов улыбнулась.

— Ты ужасно романтичен.

— Я президент. У меня плотный график.

Через час мама очнулась. Врач разрешил нам войти ненадолго. Она лежала под белым одеялом, бледная, но улыбалась.

— Твой отец наконец перестал говорить, — прошептала она.

— Он больше не будет говорить со мной так, будто я ему принадлежу.

— Я горжусь тобой.

Эти слова были простыми.

И всё же я ждала их тридцать два года.

Мы расписались в больничной часовне в тот же вечер. Без музыки, без фотографов и без дорогих декораций. Дэвид надел на мой палец тонкое кольцо, которое хранил в кармане пиджака. Судья произнесла клятвы, а мама слушала по видеосвязи из палаты.

На следующий день начались аресты.

Томаса Рида задержали у служебного входа в больницу. У него нашли второй телефон, деньги от компании отца и карту маршрута мамы. Он признался, что передал код аварийного отключения за обещание должности и миллион долларов.

Артуру предъявили обвинения в сговоре, продаже секретных сведений и организации вооружённого нападения. Его адвокат позвонил мне трижды.

На четвёртый раз я ответила.

— Елена, ваш отец готов заключить сделку, — сказал адвокат. — Но ему необходимо услышать от вас, что вы не будете давать показания.

— Передайте ему, что я скажу правду.

— Вы разрушите ему жизнь.

— Он сам выбрал, чем её заполнить.

На другом конце повисла тишина.

— Он всё-таки ваш отец.

— А я всё-таки его дочь. Именно поэтому он так долго был уверен, что я промолчу.

Через неделю мы приехали в зал, где должна была состояться свадьба. Деревянная стойка алтаря была расколота пулей. На полу остались следы дыма, а в стене зияла чёрная отметина.

Я попросила показать мне запись разговора отца ещё раз.

На этот раз я сидела одна в комнате для допросов. Передо мной стоял экран.

— Елена всегда возвращается, — говорил отец. — Достаточно напомнить ей, кто оплатил её образование.

Я услышала эти слова со стороны.

И вдруг поняла, что он не ошибался насчёт моей слабости.

Он просто перепутал любовь с долгом.

Я не плакала.

На следующий день маму перевели в реабилитационный центр. Она ходила медленно, опираясь на трость, но каждый вечер звонила мне и спрашивала, ела ли я.

— Я думала, ты никогда не уйдёшь от него, — призналась она однажды.

— Я тоже так думала.

— Почему ушла сейчас?

Я посмотрела на ласточку. Серебро на её крыле потемнело от дыма.

— Потому что впервые он не просто ранил меня словами. Он поставил под пулю всех, кого я люблю.

Следующие месяцы были тяжёлыми.

Я давала показания, встречалась с прокурорами и разбирала вещи из квартиры родителей. В кабинете отца я нашла папку с моими детскими рисунками. Он хранил их в нижнем ящике, рядом с отчётами и договорами.

На одном рисунке я стояла рядом с огромным домом и держала его за руку.

Мне было шесть.

На обратной стороне он написал: «Наконец-то старается».

Я не взяла рисунок.

Пусть остался там, где лежали все его оценки моей любви.

Через четыре месяца мы переехали в маленький дом недалеко от Вашингтона. Утром Дэвид уходил на работу, а я возглавила независимую группу по защите государственных систем. Теперь я сама нанимала людей и лично проверяла каждую дверь.

Мама поселилась в соседнем доме.

Она выращивала помидоры, ругалась на почтальона и каждый воскресный вечер приносила нам пирог.

Однажды зимой мы с Дэвидом сидели на кухне, а его семилетняя племянница София рисовала за столом. Она нарисовала нашу свадьбу: деревянные двери, белые цветы и троих людей, державшихся за руки.

— Почему здесь нет дедушки? — спросила она.

Я на мгновение замерла.

— Потому что он сам решил остаться за дверью.

София подумала и добавила к рисунку маленькую серебряную птицу.

— А это кто?

— Та, которая умеет находить дорогу домой.

В тот вечер пришло письмо от отца.

Он писал, что раскаивается. Что следит за моими выступлениями. Что адвокаты говорят о скором пересмотре дела. Что он хочет увидеть меня хотя бы на десять минут.

В конце стояла фраза: «Я всё равно твой отец».

Я долго смотрела на экран.

Потом написала ответ.

«Я не буду встречаться с тобой. Я желаю тебе честно пройти через то, что ты сделал. Но больше не буду проходить это вместе с тобой».

Дэвид ничего не спросил.

Он просто накрыл мою руку своей.

За окном падал первый снег. Белые хлопья ложились на ступени, на перила и на ветви молодой яблони, которую мама посадила во дворе.

Я сняла с букета серебряную ласточку и прикрепила её к ключам от нового дома.

Когда ветер толкнул дверь, застёжка тихо звякнула.

Я вошла внутрь.

На этот раз домой — по своей дороге.

Пропустили начало?