Я вернулась из больницы раньше срока и увидела мужа с женщиной в моём платье — его улыбка исчезла

Когда я услышала, как мой муж обещает чужой женщине мою жизнь, я стояла босиком за балконной занавеской и не могла закричать.

Всего два часа назад врач отпустил меня домой. После осложнений на операции я должна была провести в больнице ещё три дня, но анализы неожиданно улучшились. Я была слабой, шов тянул под рёбрами, однако мысль о квартире и Марке согревала меня сильнее любого лекарства.

Я решила сделать ему сюрприз.

Такси высадило меня у дома около девяти вечера. Я поднялась на второй этаж, придерживаясь за холодные перила, и открыла дверь своим ключом. Внутри пахло розмарином, дорогой едой и воском. В гостиной стоял накрытый стол на двоих: новые хрустальные бокалы, свечи, белые пионы и коробки из ресторана, куда мы ходили только по годовщинину свадьбы.

Я улыбнулась.

За шесть лет брака Марк редко устраивал романтические вечера. Я подумала, что моя болезнь наконец заставила его понять, как легко меня потерять.

В замке повернулся ключ.

Я торопливо отошла на балкон и спряталась за плотной занавеской. Хотела выпрыгнуть с коротким «сюрпризом», но слова застряли в горле.

Марк вошёл, обнимая женщину.

На ней было моё чёрное платье с маленькой серебряной застёжкой у воротника. Волосы уложены так же, как у меня, губы подкрашены моим оттенком помады. Даже плечо она держала чуть ниже — именно так я всегда делала после операции.

— Осталось несколько дней, маленькая Майя, — прошептал Марк. — Потом всё станет твоим.

— Ты уверен, что она не вернётся раньше? — спросила женщина.

— В больнице всё под контролем. Нам нужны только её документы.

Он налил вино, и рука у него даже не дрогнула.

— А если врачи всё-таки выпишут её?

Женщина рассмеялась.

— Она не выйдет оттуда живой.

У меня похолодели пальцы. В сумке у входа лежали паспорт, банковские карты, телефон и бумаги о выписке. Чтобы добраться до них, нужно было пройти прямо мимо этих двоих.

Квартира соседнего подъезда стояла меньше чем в метре. Я перелезла через балконное ограждение, и боль разорвала бок. На мгновение перед глазами потемнело. Но я удержалась, перебралась на соседний балкон и спустилась по лестнице.

На улице шёл мелкий дождь. Я добежала до дома Эвелин, свекрови, почти в полночь.

— Майя? — она побледнела, открывая дверь. — Но Марк сказал, что ты всё ещё в больнице.

Я рассказала ей всё, запинаясь и хватая воздух.

Эвелин обняла меня.

— Ты моя дочь. Я никому тебя не отдам.

Она уложила меня в старой комнате Марка и принесла чашку ромашкового чая. Я поднесла чашку к губам — и замерла.

За двенадцать лет работы в аптечном отделе я хорошо знала запах сильных успокоительных. От чая тянуло горькой химией.

Когда Эвелин вышла, я вылила напиток в горшок с геранью и легла, притворившись спящей. Почти час спустя в коридоре зазвонил телефон.

— Марк, приезжай немедленно, — тихо сказала Эвелин. — Да. Твоя жена здесь.

За дверью послышался её быстрый шаг. Ручка начала медленно опускаться…

ЧАСТЬ 2

Ручка опустилась, но дверь не открылась сразу. Я лежала неподвижно, вцепившись пальцами в край одеяла. Под подушкой лежала тяжёлая бронзовая статуэтка — единственная вещь, которую Марк когда-то подарил мне без повода. Если он войдёт, я ударю первой.

— Она выпила? — спросил Марк из коридора.

— Не знаю, — ответила Эвелин. — Я оставила чашку рядом с ней.

— Тогда проверь.

Дверь приоткрылась. В комнату просунулась рука Эвелин, потом её лицо. Я продолжала дышать медленно, хотя сердце колотилось так, что, казалось, его слышали оба.

— Спит, — прошептала она.

Марк вошёл.

От него пахло вином и мокрой шерстью. Он остановился у кровати, наклонился и приложил пальцы к моей шее. Я заставила себя не вздрогнуть.

— Она слишком рано вернулась, — сказал он.

— Я предупреждала, что нельзя торопить больницу, — ответила Эвелин. — Теперь придётся менять план.

— План уже изменён. Завтра она подпишет доверенность, если будет в состоянии говорить. А если нет… ты понимаешь.

Мне хотелось вскочить и закричать, но я знала: пока они считают меня без сознания, у меня есть шанс.

Когда шаги удалились, я выждала десять минут и достала из кармана тонкую заколку. Её я нашла в комнате, пока Марк стоял у кровати. На заколке была крошечная камера, спрятанная в декоративной бусине. Он, вероятно, установил её, чтобы следить за мной. Я разломила крепление и вытащила карту памяти.

В два часа ночи я выбралась через окно в сад. Дождь превратил землю в липкую грязь, а шов горел при каждом движении. Я спряталась в беседке у соседнего дома и позвонила доктору Норе Вейс — единственному человеку из больницы, которому доверяла.

— Нора, меня пытаются убить, — прошептала я.

На другом конце повисла тишина.

— Майя, я должна была позвонить тебе раньше. В твоей карте появились записи, которых я не делала.

— Какие записи?

— Будто ты страдаешь от тяжёлой аллергии на препарат, который тебе собирались ввести перед выпиской. Я потребовала проверить документы, но карту уже забрали из архива.

— Кто?

— Человек с пропуском больничного подрядчика. Но я запомнила его лицо.

Через час Нора встретила меня у служебного входа. Она принесла серую медицинскую папку, но не ту, которую я видела раньше. На первой странице стояло моё имя, а фотография была чужой.

— Посмотри на подпись, — сказала Нора.

Под ней была подпись Марка, хотя он никогда не имел права менять мои медицинские записи.

Внизу лежал лист о временной недееспособности. Согласно ему, я якобы сама просила мужа распоряжаться моими счетами.

— Это подделка, — сказала я.

— Я знаю. И есть ещё кое-что.

Нора включила запись с камеры в архивном коридоре. На экране Марк передавал папку мужчине в форме больничного курьера. Рядом стояла та самая женщина из квартиры.

Она сняла парик.

Под ним было моё лицо — почти моё. Но на запястье виднелся тонкий шрам, которого у меня не было.

— Кто она? — спросила я.

Нора посмотрела на меня так, будто боялась произнести ответ.

— Женщина, которую Марк представил больнице как твою сестру. Но в документах она записана как Майя Стерлинг.

В этот момент мой телефон завибрировал. Сообщение пришло с номера Марка: «Если хочешь узнать, почему он выбрал именно тебя, приезжай в квартиру одна».

Я подняла глаза на Нору.

— Не ходи, — сказала она.

Но к сообщению была прикреплена фотография. На ней стояла моя мать, которую я считала умершей пятнадцать лет назад, а рядом с ней — Марк…

И под фотографией была дата, поставленная всего месяц назад…

ЧАСТЬ 3

И под фотографией стояла дата, поставленная всего месяц назад. Я не сразу поняла, что смотрю не на старый снимок, а на свежую фотографию из комнаты, которую никогда не видела.

— Твоя мать жива? — спросила Нора.

— Я была уверена, что она умерла, — ответила я. — Отец сказал, что она не пережила пожар.

Нора закрыла дверь служебного кабинета и достала из сейфа небольшой пакет.

— Тогда пора узнать, кто все эти годы лгал.

Внутри лежал оригинал моего свидетельства о рождении, медицинская карта из детской клиники и заявление, которое Марк пытался изъять из больничного архива. В свидетельстве моя фамилия была другой — Вейл. Моя мать, Клара Вейл, действительно числилась погибшей в пожаре. Но в медицинской карте стояла отметка: «Ребёнок передан родственнице по временной опеке».

Родственницей была Эвелин Стерлинг.

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Марк знал? — спросила я.

— Судя по его подписи, знал давно.

Нора включила запись с карты памяти, которую я вытащила из заколки. Сначала слышался шум комнаты, потом голос Марка.

— Когда настоящая Майя умрёт, ты займёшь её имя, квартиру и место рядом со мной.

Женщина засмеялась.

— А что получит твоя мать?

— Деньги и долю в фонде. Эвелин всё подпишет. Она ведь растила Майю не из любви.

Я закрыла рот ладонью. В записи скрипнула дверь.

— Ты уверен, что девочка ничего не помнит? — спросила Эвелин.

— Она помнит только пожар и ожог на руке. Этого недостаточно. Мы скажем, что шрам появился после операции.

Нора остановила запись.

— Значит, женщина в квартире — не двойник случайно. Её зовут Лидия Вейл. Она дочь Клары и твоя старшая сестра.

Я смотрела на экран, не чувствуя боли в боку.

— Почему я ничего не знала?

— Потому что тебя отдали Эвелин. А Лидия осталась с матерью. Похоже, они нашли друг друга недавно.

Я позвонила Эвелин. Она ответила после первого гудка.

— Майя, где ты?

— В больнице. И я знаю про Клару, Лидию и пожар.

В трубке стало тихо.

— Ты не должна была узнать, — сказала Эвелин.

— Ты дала мне чай с лекарством.

— Я хотела только, чтобы ты заснула.

— А потом?

Эвелин заплакала.

— Марк сказал, что иначе мы все потеряем. Квартира, деньги, фонд твоего отца… Он обещал, что ты ничего не почувствуешь.

Нора жестом показала мне на дверь. За стеклом служебного входа стоял мужчина в тёмном пальто. Он держал телефон и смотрел прямо на камеру.

Марк.

— Он знает, что запись у нас, — прошептала я.

В ту же секунду телефон Норы зазвонил. Она выслушала собеседника, и её лицо стало белым.

— Полиция уже едет, — сказала она. — Но Марк успел подать заявление. Он объявил тебя опасной пациенткой, которая сбежала из больницы и похитила медицинские документы.

На экране моего телефона появилось новое сообщение.

«Если ты не выйдешь сейчас, Лидия умрёт вместо тебя».

К сообщению прикрепили видео. Лидия сидела связанной в моей гостиной, а за её спиной горели свечи с праздничного стола.

Нора схватила меня за руку.

— Мы не можем идти туда без защиты.

— Если мы не пойдём, он убьёт её.

Я нажала на вызов полиции и включила громкую связь. Но прежде чем оператор успел ответить, в коридоре погас свет, а дверь служебного кабинета начала медленно открываться…

И голос Марка произнёс совсем рядом: — Теперь ты наконец узнаешь, кому на самом деле принадлежит эта жизнь…