ЧАСТЬ 4

…— Он продал квартиру, — закончил Барретт. — Точнее, попытался продать её от имени Лиама.

Я не сразу поняла смысл этих слов.

Маркус стоял у двери, сжимая мокрый рукав плаща.

— Это была предварительная сделка, — сказал он. — Никакой продажи не состоялось.

— Но деньги уже получили? — спросила я.

Он промолчал.

Телефон доктора снова зазвонил. На этот раз Барретт включил громкую связь.

— Доктор, служба расследований уже в больнице, — сказала женщина на другом конце. — Нам нужны оригиналы документов и все участники разговора.

Маркус резко повернулся ко мне.

— Елена, не делай этого.

Я смотрела на него и вдруг увидела не грозного старшего брата Лиама, а испуганного человека, который впервые понял: деньги не могут заставить всех молчать.

— Я ничего не делаю, Маркус, — ответила я. — Это сделал ты.

Через семь минут в кабинет вошли двое следователей.

Они не кричали.

Не угрожали.

Просто попросили Маркуса отдать телефон и пройти с ними для объяснений.

Он попытался позвонить своему адвокату прямо из коридора.

— Ты обязан приехать, — сказал он в трубку. — Немедленно.

Потом замолчал, слушая ответ.

Его лицо стало серым.

— Что значит, вы больше не представляете меня?

Адвокат отказался от дела, потому что увидел копии записи и понял: отрицать очевидное уже невозможно. Маркус опустил руку с телефоном.

Перед тем как его увели, он снова посмотрел на меня.

— Ты разрушила семью.

Я качнула головой.

— Нет. Ты просто больше не можешь прятаться за её именем.

Но самым тяжёлым оказался не этот разговор.

Через два дня мне назначили встречу в следственном отделе. В маленькой комнате стоял старый магнитофон, на столе лежали папки, а в углу гудел обогреватель.

Следователь включил запись.

И я услышала собственные слова.

Это был разговор, записанный Лиамом за неделю до смерти. Я не знала, что он оставил микрофон включённым, когда Маркус пришёл к нам домой.

— Подпиши доверенность, Лиам, — говорил Маркус. — Ты всё равно скоро умрёшь.

— Я ничего не подпишу.

— Тогда Елена останется с долгами, а ребёнок — без квартиры.

— Ты уже перевёл деньги?

Пауза.

— Неважно, что я перевёл. Важно, что ты ничего не сможешь доказать.

Я сидела неподвижно, слушая голос человека, которого когда-то считала частью нашей семьи.

На записи Лиам тяжело дышал.

— Я всё слышу, Маркус.

— Ты слышишь только то, что хочешь услышать.

— Нет. Я слышу, как ты сам признаёшься.

Запись оборвалась.

Я смотрела на магнитофон и чувствовала, как внутри меня рушится последняя надежда, что Маркус просто ошибся, испугался или не понял последствий.

Он всё понимал.

Следствие длилось четыре месяца. Сделку с квартирой отменили. Деньги вернули на счёт фонда. Документы Лиама признали действительными, а Маркусу предъявили обвинение в подделке подписи и хищении средств.

Я не ходила на каждое заседание.

Мне было важнее дождаться рождения дочери.

Она появилась на свет в солнечное утро, когда за окном больницы впервые за осень выпал снег. Я назвала её Милой — так Лиам однажды предложил назвать нашу девочку, если она будет смеяться во сне.

Когда медсестра положила дочь мне на грудь, я увидела маленький изгиб её губ и заплакала.

— Папа бы тебя узнал, — прошептала я.

В тот день доктор Барретт пришёл без халата и принёс деревянную шкатулку с выжженной луной.

— Теперь можно открыть, — сказал он.

Внутри лежали двадцать четыре конверта.

На каждом была дата: «Первый день рождения», «Первый зуб», «Первый страх», «Первая любовь», «День, когда она решит, что я ей больше не нужен».

На дне лежало письмо для меня.

«Елена, я хотел оставить тебе деньги, но понял, что деньги не могут заменить присутствие. Поэтому оставляю то, что могу: свои слова. Открывай их только тогда, когда тебе будет казаться, что ты одна. Ты не одна. В нашей дочери будет мой смех, а в тебе — моя уверенность, что любовь не заканчивается вместе с дыханием».

Я прочитала письмо трижды.

Потом закрыла шкатулку и прижала её к груди.

В квартире стало непривычно тихо. Его кресло у окна пустовало. На полке осталась фотография, где Лиам держал мою ладонь на животе, а я делала вид, что сердита на его шутки.

Кольцо, которое он оставил мне перед смертью, я больше не носила на цепочке. Я положила его в шкатулку рядом с письмами.

Прошло восемь месяцев.

Я переехала с Милой в небольшой город у реки. Устроилась в библиотеку, где по утрам пахло бумагой, пылью и корицей из соседней пекарни. Мила научилась ходить между низкими полками и каждый раз тянула меня к книгам с нарисованными лунами.

— Это папа? — спрашивала она, показывая на картинку.

— Нет, это луна.

— Папа там?

Я улыбалась.

— Наверное, где-то рядом.

Однажды в конце ноября мне пришло сообщение от Маркуса.

«Я всё потерял. Дом, компанию, имя. Но ты можешь остановить дело. Дай мне шанс поговорить с Милой».

Я долго смотрела на экран.

Раньше я бы ответила сразу. Раньше я бы пыталась спасти его от последствий, потому что Лиам называл Маркуса своим братом, а я слишком долго принимала чужую жестокость за семейную сложность.

Но теперь Мила спала в соседней комнате, обнимая мягкую игрушку в виде зайца.

Я написала всего одну фразу:

«Мила будет знать о своём отце правду. В твою ложь я её больше не пущу».

Потом удалила сообщение и отправила его снова, чтобы не осталось сомнений.

Ответа не пришло.

На следующий день выпал первый настоящий снег.

Мила сидела на ковре и раскладывала перед собой листы бумаги. На одном она нарисовала дом, на другом — женщину с длинными волосами, а рядом маленькую фигурку с широкой улыбкой.

— Это мы, — сказала она.

— А где папа?

Она подумала, взяла жёлтый карандаш и нарисовала над домом большую луну.

— Вот он.

Я открыла деревянную шкатулку с выжженным полумесяцем и достала первый конверт. Внутри было всего несколько строк.

«Если однажды тебе покажется, что я далеко, посмотри вверх. Я оставил тебе не небо. Я оставил тебе путь».

Я прижала письмо к сердцу.

За окном снег ложился на подоконник, а в комнате пахло корицей и детским шампунем. Мила смеялась, пытаясь поймать снежинку ладонью через стекло.

Я больше не ждала, что прошлое вернётся и исправит себя.

Оно уже отдало мне всё, что могло.

Я закрыла шкатулку, провела пальцем по выжженной луне и впервые за долгое время не почувствовала боли.

Только тепло.