ЧАСТЬ 4

А значит, у Дэвида был сообщник внутри суда.

В ту ночь я не спала.

Сьюзен сидела у окна гостиничного номера и переписывалась с адвокатом, а я снова и снова слушала запись Ричарда. Каждый раз, когда он произносил моё имя, мне казалось, что муж сидит рядом, положив ладонь на край стола.

— Мы не можем ждать до утра, — сказала Сьюзен.

— Я знаю.

— Адвокат уже подал заявление о срочном запрете на любые сделки.

— Даниэла останется с нами?

Сестра посмотрела на дверь.

— Она ушла двадцать минут назад.

Я закрыла глаза.

Дочь снова выбрала его.

Через минуту телефон зазвонил. На экране высветился незнакомый номер.

— Маргарет? — спросил адвокат Томас Рид. — Я получил копию доверенности. Она заверена Эдвардом Кином.

— Тем самым нотариусом, чья лицензия приостановлена?

— Тем самым. Но есть хорошая новость. Клерк окружного управления уже передал нам журналы посещений. В день подписания доверенности вы были в Лондоне.

Я почувствовала, как впервые за двое суток воздух вошёл в лёгкие без боли.

— А плохая?

— Ваша дочь дала показания против мужа.

Я вскочила.

— Где она?

— В участке. Дэвид запер её в машине, когда она попыталась забрать из подвала документы фонда. Соседка вызвала полицию.

Сьюзен прижала руку ко рту.

— Она жива?

— Жива. И готова рассказать всё.

Утром мы приехали в окружной суд. Перед зданием стояли журналисты, хотя я не понимала, откуда они узнали о деле. В коридоре Дэвид ходил туда-сюда, прижимая телефон к уху.

— Мне нужен другой адвокат, — говорил он. — Этот человек обещал, что всё будет чисто.

Мужчина в дорогом костюме вышел из кабинета судьи и покачал головой.

— Я больше вас не представляю.

— Вы не можете так со мной поступить!

— Могу. После того как увидел документы.

Дэвид заметил меня.

Его лицо изменилось.

— Маргарет, давайте поговорим.

— Нам нечего обсуждать.

— Я верну всё.

— Ты не можешь вернуть то, что тебе не принадлежало.

— Даниэла всё испортила. Я спасал семью.

— Нет. Ты спасал себя.

Судья временно запретила регистрацию сделки и назначила слушание по делу о подделке документов. Затем Томас включил запись Ричарда.

В зале стало так тихо, что я слышала, как кто-то провёл пальцем по бумажному краю папки.

Голос мужа заполнил помещение:

— Если ты слышишь это, значит, Дэвид решил, что Маргарет осталась одна. Он ошибся. Оригиналы находятся у Сьюзен. А все мои разговоры с ним записаны в старом диктофоне, который лежит в нижнем ящике письменного стола.

Дэвид резко повернулся.

— Это незаконно!

Томас положил на стол второй накопитель.

— Запись сделана самим Ричардом в его доме. На ней вы признаёте подделку подписи и угрожаете нотариусу Кину.

— Я ничего не признавал!

Томас включил запись.

Из динамика прозвучал голос Дэвида — самоуверенный, раздражённый, узнаваемый до последней интонации:

— Старуха ничего не поймёт. Подпишет бумагу или её признают неспособной. А если дочь начнёт задавать вопросы, я напомню ей, кто оплатил её долги.

В зале кто-то тихо ахнул.

Дэвид застыл.

Он услышал себя со стороны.

Впервые за всё время его лицо не выражало ни злости, ни уверенности. Только страх.

Судья передала материалы прокурору. Кина задержали в тот же день. Дэвида арестовали вечером за подделку документов, мошенничество и принуждение. Его строительную фирму закрыли, а деньги, полученные от других обманутых клиентов, заморозили.

Я не радовалась.

Когда полицейские вывели его, я просто отошла в сторону.

Даниэла стояла у стены, обхватив себя руками.

— Мама, — сказала она, — я не заслуживаю, чтобы ты меня прощала.

— Возможно, — ответила я. — Но я не хочу больше жить твоим наказанием.

Она заплакала.

Я не обняла её сразу. Сначала мне нужно было вернуть себе право не спасать человека, который сам снова и снова бросался в огонь.

Через три недели я вошла в дом с судебным постановлением и новым ключом. Чёрный замок сняли. На его месте осталась светлая прямоугольная царапина, похожая на шрам.

В спальне Даниэлы было пусто. Она забрала одежду, фотографии и даже старую фарфоровую лошадку, которую я купила ей на десятый день рождения.

На подоконнике осталась только одна вещь — моя жемчужная серьга.

Вторая всё ещё лежала в полицейском пакете как вещественное доказательство.

Я подняла серьгу и долго держала её в ладони.

Это была физическая величина утраты: пустая комната, голый гвоздь на стене и одна маленькая жемчужина, которую дочь сняла с моего уха в день, когда решила, что я уже не человек, а препятствие.

Через два месяца суд подтвердил: дом принадлежит семейному фонду, а моё право проживания не может быть отменено. Деньги вернули пострадавшим клиентам Дэвида. Нотариуса лишили лицензии и осудили за подделку. Даниэла получила условный срок за участие в сделке, но её показания помогли раскрыть всю схему.

Она переехала в другой район и устроилась помощницей в благотворительный центр.

Мы встречались раз в неделю.

Сначала разговоры длились по десять минут.

Потом по часу.

Однажды зимой она пришла с сыном, моим внуком Лукой. Мальчик держал рисунок, на котором были изображены дом, дерево и три фигуры под жёлтым солнцем.

— Бабушка, — спросил он, — ты теперь снова дома?

Я присела перед ним.

— Да.

— А мама тоже?

Я посмотрела на Даниэлу. Она стояла у двери и не просила ничего.

— Мама приходит в гости, — сказала я.

Лука подумал и кивнул.

— Тогда это хороший дом.

В марте я начала работать в фонде Ричарда. Мы помогали вдовам оплачивать жильё и собирали деньги на обучение детей. По утрам я варила кофе на старой кухне, открывала шторы и слышала, как по стеклу стучит дождь.

Я больше не ходила бесшумно из комнаты в комнату.

Я включала музыку.

Смеялась по телефону с Сьюзен.

Сажала на подоконнике базилик.

А когда пришёл первый снег, достала из шкафа коробку с украшениями.

Внутри лежала одна жемчужная серьга.

Другая вернулась ко мне через шесть месяцев, когда дело закрыли. Я не стала снова надевать их вместе. Вместо этого вставила одну жемчужину в маленькую серебряную рамку с фотографией Ричарда.

Даниэла написала мне в июле.

«Мама, я готова снова стать твоей дочерью, если ты позволишь».

Я прочитала сообщение несколько раз.

Потом ответила:

«Ты можешь приходить. Но больше никогда не запирай меня снаружи моей собственной жизни».

Она приехала в воскресенье и принесла пирог. Мы сидели на кухне, между нами стояли две чашки и молчание, которое уже не было враждебным.

Я не забыла удар.

Не забыла замок.

Не забыла, как она надела мои жемчужные серьги, будто уже получила всё, что ей полагалось.

Но я больше не позволяла этим воспоминаниям управлять моими днями.

Вечером Даниэла ушла, а я закрыла дверь своим старым ключом. Он повернулся легко, без сопротивления.

На крючке рядом с зеркалом висела серебряная рамка. Внутри мерцала единственная жемчужина.