ЧАСТЬ 4

Связь оборвалась.

Я сразу позвонила Майклу Риду.

— Никого не впускайте в палату четыреста двенадцать, — сказала я. — И вызовите полицию.

— Уже вызвал, — ответил он. — Камера у лифта показывает человека в капюшоне.

Бенджамин забрал со стола ключи.

— Мы едем в больницу.

— Нет, — сказала я. — Сначала ты отвезёшь копию записи прокурору.

Он посмотрел на меня.

— А вы?

— Я еду за тем, что они забыли.

В больницу мы приехали через двадцать минут. В коридоре пахло спиртом и горячим пластиком — тем же запахом, который я помнила из первых часов после аварии. У двери моей бывшей палаты стояли двое полицейских.

На полу лежала перевёрнутая корзина для белья.

— Он убежал через лестницу, — сказал Майкл. — Но кое-что оставил.

Медсестра Дана Уитфилд держала в руках маленький металлический футляр.

— Он был приклеен под нижней полкой вашей тумбочки, — сказала она. — Мы нашли его, когда перевозили оборудование.

Я узнала футляр сразу.

Это была старая коробочка от автомобильного брелока. На крышке виднелась царапина в форме полумесяца.

Я носила её в машине для запасной карты памяти.

В ночь аварии она исчезла.

— Внутри карта, — сказала Дана. — Полиция уже проверяет её.

— Не нужно, — ответила я. — Я знаю, что там.

Но я ошибалась.

На карте оказалась не только запись с регистратора. Там был разговор, снятый за несколько минут до столкновения. Ричард звонил мне, зная, что я за рулём.

— Перенеси подписание, — говорила я на записи. — Я не отдам контроль над компанией без полного аудита.

— Ты слишком подозрительна, Оливия.

— А ты слишком торопишься.

Потом раздался другой звук. Короткий сигнал грузовика. Удар. Скрежет металла.

И почти сразу после этого — голос Ричарда, записанный уже не через телефон, а рядом с машиной.

— Она жива?

Мужчина ответил:

— Пока да.

— Тогда сделай так, чтобы выглядело хуже.

Я закрыла глаза.

Три месяца я пыталась понять, почему после аварии никто не позвонил моей семье. Теперь поняла: у меня не осталось семьи, зато остались люди, которые рассчитывали, что я умру.

Полиция нашла водителя через двое суток. Его звали Стивен Марш. Он скрывался в доме сестры за семьдесят километров от города.

На допросе он сначала молчал.

Потом попросил воды.

— Ричард сказал, что вы разрушите его жизнь, — произнёс Стивен. — Я должен был только напугать вас. Но тормоза у грузовика были испорчены.

— Кто испортил?

Он опустил глаза.

— Механик, которого нанял Грегори.

Стивен рассказал всё. Ричард обещал ему деньги и защиту. Грегори передал маршрут. Карен знала о поддельной доверенности, но не знала о грузовике. Говард подписал бумаги, не задавая вопросов, потому что хотел получить землю после продажи.

Теперь вопросы задавали им.

Ричард звонил мне из изолятора девять раз за первый день.

Я не отвечала.

На десятый раз я подняла трубку.

— Оливия, мы можем всё исправить.

— Нет.

— Ты не понимаешь, что будет с компанией без меня.

— Компания будет жить.

— А ты? Ты правда хочешь разрушить всё, что мы строили?

Я посмотрела на баночку с засохшим цикорием, стоявшую на подоконнике кабинета.

— Это разрушил не я. Это сделали вы.

Впервые за разговор он замолчал.

Через неделю Ричард услышал собственную запись в суде. Её включили в зале заседаний, где стены пахли полированной древесиной.

«Если она не очнётся до конца месяца, мы подписываем всё без неё».

Его голос звучал из динамиков спокойно и уверенно.

Но теперь он слышал его вместе с реакцией людей.

Судья не подняла головы.

Прокурор перелистнул бумаги.

Даже его адвокат отвернулся.

Ричард сидел неподвижно, пока запись не закончилась. Потом посмотрел на меня.

— Я сказал это не так.

— Именно так.

— Там был другой смысл.

— В твоём голосе нет другого смысла.

Он опустил глаза.

Суд арестовал его счета и имущество. Грегори лишился лицензии и получил обвинение в подделке документов и сговоре. Говард ушёл с поста до окончания расследования. Карен заключила соглашение со следствием и дала показания.

Я не радовалась этому.

На следующий день после заседания я пришла в свой старый кабинет и открыла пустой шкаф Ричарда. Там осталась только фотография с корпоративного праздника. На ней мы стояли рядом, улыбаясь перед огромным баннером компании.

Я сняла фотографию со стены.

На обороте он написал: «За будущее».

Я положила её в ящик и закрыла.

Некоторые вещи не нужно рвать. Достаточно перестать на них смотреть.

Через два месяца я вернулась к работе на четыре часа в день. Совет избрал временным финансовым директором Бенджамина.

Он сначала отказался.

— Я грузил коробки ещё неделю назад.

— Значит, ты знаешь, как живут люди, которым мы платим.

— А если я ошибусь?

— Тогда исправишь. Но больше не будешь молчать, когда видишь ошибку.

Он согласился.

Лили стала приходить в офис по субботам. Она рисовала на обороте старых отчётов и однажды изобразила меня с тростью, Бенджамина с огромной папкой, а между нами — маленький чёрный цветок.

— Это цикорий, — объяснила она. — Он растёт даже там, где никто не поливает.

Я поставила рисунок возле окна.

В ноябре выпал первый снег. Он лёг на крышу склада, на пустую парковку и на ветви дерева, которое было видно из моего кабинета.

Я больше не возвращалась домой с работы в полночь. По вторникам мы с Бенджамином ужинали в маленьком кафе на Делани-стрит. Дана иногда присоединялась после смены. Майкл присылал фотографии смешных объявлений, которые находил в больничных коридорах.

Жизнь не стала прежней.

Она стала моей.

В декабре от Ричарда пришло письмо. Всего одна страница.

Он писал, что исправился. Что вспоминает наши первые годы. Что хотел бы поговорить без адвокатов. В конце просил вернуть ему хотя бы старые часы, которые полиция изъяла вместе с остальными вещами.

Я не ответила сразу.

Потом написала одну строчку.

«Ваши часы у следствия. Моё время — у меня».

Я не отправила письмо. Просто закрыла его и убрала в папку.

В тот вечер Лили спросила меня:

— Ты всё ещё боишься?

Мы сидели у окна, а в баночке на подоконнике стояли засохшие стебли цикория.

— Иногда.

— Тогда почему не уехала далеко?

Я посмотрела на огни города.

— Потому что раньше я думала, что дом — это место, которое нужно защищать. А теперь понимаю: дом — это место, где тебе не приходится доказывать, что ты жива.

Бенджамин вошёл с двумя кружками какао.

— У нас собрание через десять минут.

— Я помню.

— И Лили хочет показать новый рисунок.

Она развернула лист. На нём была больничная палата с открытыми жалюзи. На подоконнике стояла маленькая баночка, а за окном поднималось солнце.

Я взяла рисунок и поставила рядом с фотографией из старого ящика.

Две жизни.

Одна закончилась в тот день, когда я открыла глаза.

Другая началась, когда я перестала ждать, что кто-нибудь придёт.

За окном снег падал на город бесшумно и ровно. Я коснулась стекла, потом посмотрела на чёрные стебли цикория.

Он был сухим, но всё ещё стоял.

Я оставила его на месте.