ЧАСТЬ 4

Я замерла с прибором в руке.

— Что вы сказали?

В трубке послышалось чужое дыхание.

— Лида сейчас в Бостоне. В квартире, которую вы сняли для неё. Мы видим, кто входит и выходит.

Виктор побледнел.

Дэвид шагнул ко мне.

— Не отвечай ему.

— Он назвал имя моей дочери.

— Именно этого он и добивается.

Голос продолжил:

— У вас десять минут. Передайте устройство командиру, отключите резервную запись и объявите пассажирам, что произошла обычная техническая неисправность.

Я посмотрела на экран прибора.

На нём мигала маленькая зелёная точка. Передача архива завершилась, но запись разговора всё ещё шла.

Я незаметно коснулась сенсора.

— А если я не соглашусь?

— Тогда вы услышите, как ваша дочь открывает дверь.

В трубке щёлкнул замок.

Я сжала челюсти так, что заболели виски. Лида жила не одна. В соседней квартире находилась моя сестра Эллен, а в доме работала охрана. Но тот, кто звонил, знал слишком много, чтобы это было пустой угрозой.

— С кем я говорю?

— С человеком, который может остановить вас.

— Нет, — ответила я. — Вы говорите с человеком, который уже записал вас.

Тишина.

Я нажала кнопку громкой связи. Голос услышали Дэвид, Виктор и Нора.

— Вы не понимаете, что делаете, — сказал неизвестный.

— Зато я понимаю, что вы находитесь не в диспетчерском центре, — ответила я. — У вас задержка сигнала почти четыре секунды. И вы используете закрытую линию технической компании, а не авиационной службы.

Дэвид резко посмотрел на Виктора.

— Кто имеет доступ к этой линии?

Виктор прошептал:

— Только директор службы безопасности и его заместитель.

— Фамилия? — спросила я.

— Гарольд Кин.

Я вспомнила его. Он выступал на слушаниях после гибели Томаса и первым назвал катастрофу ошибкой пилота.

— Гарольд, — сказала я в телефон. — Вы сейчас находитесь в наземном центре и пытаетесь уничтожить архив. Но вы забыли одну вещь.

— Какую?

— Боевые пилоты не бросают ведомого.

Я передала запись Норе.

— Отправьте её на все аварийные частоты и в диспетчерскую службу Шеннона.

— Если он перехватит сигнал?

— Тогда отправьте через пассажирскую сеть.

Виктор впервые улыбнулся.

— Я могу сделать это.

Он подключил свой прибор к служебному экрану. В этот момент самолёт снова тряхнуло, и в салоне раздался гул. Несколько пассажиров закричали.

— До посадки двадцать минут, — сказал Дэвид. — Нам нужно удержать курс.

Я вернулась в кабину и заняла кресло второго пилота.

Пальцы сами нашли переключатели. Я проверила высоту, скорость, запас топлива. На приборной панели мигала надпись о внешнем вмешательстве.

— Дэвид, убирай связь с наземным центром.

— Мы ослепнем.

— Лучше ослепнуть, чем позволить чужому человеку вести самолёт.

Он отключил линию.

Самолёт дрогнул, словно потерял невидимую опору, но затем выровнялся.

В салоне началась паника. Нора объявила пассажирам, что экипаж контролирует ситуацию. Её голос дрожал, но не ломался.

Виктор работал у двери кабины. На экране появилось сообщение о передаче файла.

— Ушло, — сказал он.

— Куда?

— Следователю, прокуратуре, журналистам и родственникам погибших.

В трубке снова раздался голос Кина.

— Вы думаете, что победили? Я уничтожу вашу дочь.

Я ответила спокойно:

— Уже нет.

Дэвид включил другую линию. На экране появилась отметка: полиция Бостона получила сигнал тревоги от Лиды. Одновременно пришло сообщение от Эллен: «Лида со мной. Двое мужчин задержаны у подъезда».

Я закрыла глаза на одну секунду.

Моя дочь была жива.

И именно тогда я поняла, что всё изменилось.

Кин больше не контролировал ситуацию. Он только говорил, потому что боялся молчания.

— Гарольд, — произнесла я, — послушайте собственный голос.

Нора включила запись разговора через внутреннюю систему. Из динамиков раздалось:

«Если вы хотите, чтобы ваша дочь дожила до утра, немедленно верните устройство».

В салоне стало тихо.

Пассажиры услышали угрозу. Услышали его имя. Услышали каждую паузу, каждое слово.

Через минуту в эфире появились диспетчеры Шеннона.

— Рейс семьсот двенадцать, вы получили разрешение на посадку. Следователи и полиция уже направляются к вам.

Кин отключился.

Дэвид выдохнул.

— Теперь он побежит.

— Пусть, — сказала я. — Запись уже бежит быстрее.

Мы приземлились в 3:48 по местному времени.

Колёса коснулись полосы мягко, почти бесшумно. Но когда самолёт остановился, никто не аплодировал. Люди просто сидели, держась за руки.

Затем открылась дверь.

В кабину вошли полицейские и следователь. Виктор передал им устройство. Дэвид отдал папку. Я осталась у кресла, пока последний пассажир не вышел.

Кин пытался скрыться через служебный выезд аэропорта. Его нашли через сорок минут. У него изъяли телефоны, ключи от квартиры Лиды и список имён сотрудников, связанных с подделкой отчётов.

Через два дня отказался от него даже собственный адвокат.

— Он лгал мне, — сказал адвокат журналистам. — Но хуже всего то, что он записывал свои угрозы сам.

На слушании Кин впервые услышал запись полностью. Он сидел за стеклом и смотрел на динамик.

— Это монтаж, — прошептал он.

Следователь нажал кнопку.

— Тогда объясните, почему на записи ваш голос, ваш пароль доступа и изображение с камеры в вашем кабинете.

Кин открыл рот, но не нашёл ответа.

Я сидела в последнем ряду. Рядом со мной была Лида.

Она держала меня за руку и всё время большим пальцем проводила по латунной подвеске на моей манжете.

— Ты снова надела её, — сказала она.

— Я никогда её не снимала.

— Даже когда уходила из армии?

— Особенно тогда.

После слушаний Дэвид подошёл ко мне на парковке. Шёл мелкий дождь, и вода стекала по стеклу его машины.

— Я должен был рассказать тебе раньше.

— Да.

— Я боялся, что ты не вернёшься к жизни, если узнаешь правду.

— Я и не вернулась к прошлой жизни.

Он опустил голову.

— Томас не винил тебя.

Я посмотрела на мокрый асфальт.

— Я знаю это теперь.

— Ты простишь меня?

Я долго молчала.

— Я не обязана прощать тебя сегодня. Но я больше не буду нести твою вину вместе со своей.

Через три месяца началось новое расследование. Компания признала, что годами скрывала вмешательство в бортовые системы. Семьи погибших получили доступ к архивам. Имя Томаса Рида было очищено от обвинений.

Я не вернулась в армию.

Я устроилась консультантом в учебный центр гражданской авиации в Портленде. Каждый вторник проводила занятия для молодых пилотов. Утром покупала кофе в маленьком киоске возле реки, а вечером помогала Лиде красить стены в её новой квартире.

Она повесила на холодильник рисунок: самолёт, море и женщину в зелёном свитере.

— Почему у неё такие большие руки? — спросила я.

— Потому что она умеет удержать всё, когда другие отпускают.

Я улыбнулась.

— А если она устанет?

— Тогда её кто-нибудь подхватит.

Первый снег выпал в ноябре. Я стояла у окна учебного центра и смотрела, как белые хлопья ложатся на взлётную полосу. Латунная подвеска тихо звякнула о край кружки.

В тот же вечер пришло сообщение от Дэвида.

«Я продал дом и уезжаю. Если однажды захочешь поговорить, я отвечу».

Я прочитала его дважды.

Потом написала:

«Я уже поговорила. С собой. Этого достаточно».

И удалила сообщение, не отправляя.

Не потому, что хотела наказать его.

Просто впервые в жизни мне не нужно было спасать человека от последствий его собственных решений.

Лида вошла на кухню с двумя чашками чая.

— Ты опять смотришь на эту подвеску?

— Она напоминает мне, что я умею возвращаться.

— Куда?