ЧАСТЬ 4 — Пятнадцать врачей решили отключить аппарат, а я заперлась с умирающим младенцем — и его дядя перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

…Я сначала подумала, что ослышалась.

— К моему дому?

Мира кивнула.

— По данным наблюдения, неизвестный выехал двадцать минут назад. Мы пока не знаем, за вами он едет или за документами.

У меня в груди стало пусто.

Мой дом был маленькой квартирой на третьем этаже старого кирпичного здания на южной стороне Чикаго. Там не было сейфа, сигнализации и охраны. Только протекающее окно, холодильник, который гудел по ночам, и коробка с письмами матери под кроватью.

Габриэль услышал всё.

— Я отправлю людей.

— Нет, — сказала Мира. — Ваша охрана может спугнуть его. И нам не нужны новые трупы.

Габриэль посмотрел на меня.

— Вы поедете со мной.

— Я поеду с ней, — вмешалась Мира.

— Тогда я тоже.

— Вы подозреваемый в десятках преступлений, мистер Руссо.

— А вы хотите, чтобы моя племянница осталась без защиты?

Изабелла тихо сказала:

— Габриэль, хватит спасать всех угрозами.

Он замолчал.

Это была первая просьба, которой он подчинился без спора.

Мы оставили Лео под наблюдением Рейеса и спустились к служебному выходу. За окнами лил дождь. Вода стекала по стеклу длинными кривыми дорожками, похожими на трещины.

Через семь минут полицейская машина уже мчалась по мокрым улицам. Мира сидела впереди, я — сзади. Габриэль ехал в другой машине, хотя явно хотел держаться рядом.

Телефон у меня зазвонил на перекрёстке.

На экране высветился неизвестный номер.

— Не отвечайте, — сказала Мира.

Я всё равно нажала кнопку.

— Елена, — произнёс мужской голос. — Вы очень смелая женщина. Но смелость не оплачивает похороны.

Я узнала голос.

Это был Виктор Салазар.

— Вы арестованы, — сказала я.

— Меня выпустят.

— А если нет?

Он засмеялся.

— Тогда вы никогда не узнаете, почему ваша мать умерла в такой нищете.

Мира резко обернулась.

— Положите трубку.

Но Виктор уже продолжал:

— Долги на её лечение были оплачены не больницей. Деньги пришли от человека, который много лет следил за вашей семьёй.

— Зачем?

— Спросите у Габриэля Руссо, кто был вашим отцом.

Связь оборвалась.

Я смотрела на чёрный экран и чувствовала, как внутри меня медленно открывается ещё одна дверь.

Моя мать никогда не говорила о моём отце. На всех документах стоял прочерк. Я считала, что он ушёл до моего рождения.

— Не слушайте его, — сказала Мира.

— Он назвал моего отца.

— Он пытается запугать вас.

— А если нет?

Мира не ответила.

Мы приехали к моему дому. На лестнице пахло сыростью и варёной капустой. Дверь квартиры была закрыта, но замок оказался поцарапан.

Мира подняла руку.

— Стойте здесь.

Изнутри донёсся звук падающего предмета.

Потом тишина.

Полицейские вошли первыми. Я услышала короткую команду, шорох, скрип половиц. Через минуту Мира позвала меня.

В комнате всё было перевёрнуто. Матрас лежал на полу, ящики комода выдвинуты, письма матери разбросаны по ковру. Но деньги и украшения, которых почти не было, никто не взял.

В центре комнаты стоял открытый шкаф.

Кто-то искал конкретную вещь.

Я опустилась на колени и вспомнила слова матери, сказанные за неделю до смерти: «Если однажды люди начнут задавать вопросы, не верь тем, кто принесёт тебе быстрый ответ».

Под доской пола я нашла плоскую жестяную коробку из-под леденцов. На крышке сохранился рисунок лимона, стёртый почти до белых пятен.

Внутри лежали свидетельство о рождении и фотография.

На фотографии моя мать стояла у озера, молодая и смеющаяся. Рядом с ней был мужчина, которого я никогда не видела, но узнала сразу.

Габриэль Руссо.

На обороте рукой матери было написано: «Елена, если он придёт, сначала попроси его рассказать правду».

За моей спиной раздался голос Габриэля.

— Ваша мать не хотела, чтобы вы знали.

Я медленно поднялась.

— Вы были моим отцом?

Он снял мокрые перчатки. Впервые за всё время его руки заметно дрожали.

— Да.

Я не почувствовала ни радости, ни облегчения. Только злость, которая была слишком старой, чтобы вспыхнуть сразу.

— Вы знали обо мне?

— С самого рождения.

— И позволили ей умереть с долгами?

— Я оплатил лечение. Она вернула деньги, когда поняла, откуда они. Я пытался приехать, но она запретила.

— Почему?

Габриэль посмотрел на фотографию.

— Потому что мой враг убил бы вас, если бы узнал. Я держался далеко, чтобы вы жили.

— Но вы следили.

— Каждый месяц я получал отчёт.

Я почувствовала, как заколка в форме скрипичного ключа царапает кожу ладони.

— Вы следили за мной и называли это защитой?

Он опустил глаза.

— Я не умел иначе.

Мира вошла в комнату и протянула ему папку.

— Нападение на архив раскрыто. Посредником оказался заместитель директора больницы. Он признался, что Виктор приказал уничтожить записи. А Виктор уже даёт показания.

Габриэль взял папку, но не открыл.

— Где он?

— Под охраной.

— Тогда я хочу поговорить с ним.

— Нет, — сказала я.

Габриэль повернулся ко мне.

— Он пытался разрушить вашу жизнь.

— И я не собираюсь помогать ему разрушать вашу.

Он долго смотрел на меня, будто впервые видел не медсестру, которая осмелилась запереть дверь, а дочь.

Через час Келлера и Виктора доставили в следственный изолятор. Кармайн подписал соглашение и передал следствию записи, банковские документы и переписку. В больнице началась проверка, а истории семи умерших детей снова открыли.

Габриэль не убил никого.

Он впервые позволил последствиям сделать работу за него.

Через два дня я вошла в комнату, где раньше спала моя мать. Кровать уже разобрали. На подоконнике осталась только фотография, а в пустом шкафу висел один деревянный плечик.

Я сняла с него пыль и поняла, что больше не обязана хранить комнату такой, какой она была в день её смерти.

Через шесть недель Лео перевели из реанимации. Он всё ещё был крошечным, но научился дышать почти самостоятельно. Изабелла сидела рядом и читала ему вслух.

— Он похож на тебя, — сказала она.

— На меня?

— Упрямый. Сначала пугает всех, потом решает жить.

Я улыбнулась.

Габриэль стоял у окна. Теперь он приходил без вооружённых людей, без крика и без привычки занимать собой весь коридор.

— Елена, — сказал он, — я открыл для вас отдельный счёт. Там достаточно денег, чтобы оплатить долги и купить квартиру.

— Я не возьму.

— Это не подачка.

— Я знаю. Поэтому и не возьму.

Он нахмурился.

— Вы можете хотя бы позволить мне быть рядом?

Я посмотрела на него.

— Иногда. Но не вместо отца, которым вы не были.

Он кивнул.

— Справедливо.

Я уехала из Чикаго в начале весны. Получила место старшей медсестры в отделении для недоношенных детей в Милуоки. Сняла небольшую квартиру рядом с больницей, купила настоящий письменный стол и впервые за много лет начала откладывать деньги не на лекарства и не на долги.

Каждое утро я ставила чайник в шесть пятнадцать. По вечерам записывала в тетрадь показатели маленьких пациентов. В коридоре пахло мятным мылом, а за окном рос клён, на котором весной появились первые красные почки.

Лео выписали через три месяца.

Изабелла прислала мне фотографию: мальчик в жёлтой шапочке держал в кулаке пластмассовую звезду. Его глаза были широко открыты, а на лице выражение человека, который уже устал удивлять взрослых.

На обороте фотографии она написала: «Он знает, кому обязан первым вдохом».

Я плакала над этой запиской в кухне, пока за окном шёл первый снег.

В тот же вечер пришло сообщение от Габриэля.

«Я продал дом у озера. Хочу отдать тебе половину. И хочу, чтобы ты однажды назвала меня папой».

Я долго смотрела на экран.

Потом ответила:

«Я не могу вернуть прошлое. Но могу иногда отвечать на ваши сообщения. Этого достаточно».

Он написал только одно слово: «Понимаю».

На следующий день я достала из ящика латунную заколку в форме скрипичного ключа. Металл потускнел, на краю осталась маленькая царапина от моей ладони.

Я приколола её к воротнику перед утренней сменой.

В палате плакал новый ребёнок — крошечный, испуганный, живой.

Я наклонилась к инкубатору и тихо сказала:

— Давай попробуем ещё раз.

За стеклом зажёгся мягкий зелёный свет.

И я больше не боялась падать.