ЧАСТЬ 4

Машина стояла у чёрного входа с выключенными фарами.

Рауль первым понял, что происходит.

Он рванулся к двери, но Адриан оказался быстрее и нажал кнопку блокировки. Замки щёлкнули один за другим.

— Ты никуда не пойдёшь, — сказал он.

Рауль побледнел.

— Я не имею к этому отношения.

— Тогда почему София назвала именно тебя?

Рауль попятился. На его виске выступила капля пота.

Телефон юристки снова зазвонил.

— Полиция уже у главного входа, — сказала она. — И следственная группа направляется сюда.

Эстебан резко повернулся к Раулю.

— Ты обещал, что девчонку просто напугают.

В комнате стало тихо.

Рауль закрыл глаза.

Он сам только что произнёс приговор.

Эстебан понял это на секунду позже.

— Замолчи, идиот!

— Я больше не буду за тебя отвечать, — прошептал Рауль.

— Ты подписывал все пропуска!

— А ты платил мне.

Я стояла между столом и окном и чувствовала, как сердце бьётся в горле. Мне хотелось позвонить Софии, услышать её голос, убедиться, что она в безопасности. Но пальцы не слушались.

Адриан подошёл ко мне.

— Позвоните ей сейчас.

Я набрала номер.

— Люсия? — София ответила сразу.

На заднем плане шумели голоса и хлопали двери.

— Ты где?

— В училище. Полиция приехала. Тот мужчина убежал, когда увидел патруль.

— Ты цела?

— Да. Но он оставил пакет у охраны.

— Не открывай его.

— Уже открыли. Там флешка и фотография мамы.

У меня похолодели пальцы.

Мама умерла год назад, и я не видела этой фотографии. На ней она стояла возле больницы рядом с мужчиной, которого я не знала.

— Что на флешке? — спросила я.

— Не знаю. Полицейский сказал, что сначала нужно показать это тебе.

Я посмотрела на Адриана. Он сразу понял.

— Привезите её сюда, — сказал он. — Под охраной.

Следующие два часа прошли в шуме, вспышках камер и коротких распоряжениях. Полиция изъяла записи, банковские документы и папку с моей фамилией. Эстебан пытался звонить адвокату, но тот не приехал.

— Я не буду защищать человека, который скрыл от меня половину дела, — сказал адвокат по телефону, включённому на громкую связь.

— Ты получаешь деньги за то, чтобы защищать меня! — кричал Эстебан.

— Я получал деньги за то, чтобы защищать клиента. Теперь вы — подозреваемый.

Эстебан уронил телефон.

Позже нам показали запись из спальни полностью. Я увидела собственную фигуру у комода, своё дрожащее плечо и Панчу с красной ручкой, обмотанной жёлтой изолентой.

А потом запись перемотали назад.

В кадре появился Эстебан.

Он положил деньги, достал из кармана конверт и произнёс вслух, думая, что камера выключена:

— Если эта бедная женщина возьмёт хоть одну купюру, Адриан подпишет всё от страха. А если не возьмёт, мы заставим её взять.

Я слушала собственный страх чужими ушами.

Эстебан тоже слушал.

И впервые понял, что его голос нельзя отозвать назад.

К полуночи его и Рауля увезли для допроса. Следствие возбудило дело о хищении, подделке документов и угрозах. Адриан остался у окна, глядя на пустой двор.

— Я должен был заметить раньше, — сказал он.

— Вы заметили, когда увидели меня.

— Я заметил только деньги. Людей я не умел видеть.

— Теперь умеете?

Он повернулся.

— Учусь.

София приехала под утро. Мы обнялись в холле, и я почувствовала запах её шампуня и холодного воздуха, принесённого с улицы. В руках она держала пластиковую папку с фотографией мамы и флешкой.

На флешке были медицинские документы.

Мама когда-то работала бухгалтером в клинике, где лечилась. Перед смертью она обнаружила, что часть благотворительных средств переводили через фирмы Эстебана. Она отправила копии документов Адриану, но письмо не дошло: его перехватили.

Теперь стало понятно, почему Эстебан так боялся старых счетов и почему угрожал Софии.

Мама пыталась предупредить человека, которого даже не знала лично.

А я случайно закончила её начатое дело.

Через три недели суд временно запретил Эстебану приближаться к нам. Компания вернула деньги в фонд клиники. Адриан оплатил Софии обучение, но оформил это не как подарок, а как официальную стипендию имени моей матери.

Я сначала отказалась.

— Я не хочу быть вам обязанной.

— Вы не обязаны мне, — ответил он. — Это я обязан был раньше остановить людей, которым доверял.

Я согласилась только после того, как он добавил ещё одно условие: решение о стипендии будет принимать независимая комиссия.

Через два месяца я съехала из его дома.

Не потому, что он оказался плохим.

А потому, что мне впервые захотелось иметь собственный ключ.

Я сняла маленькую квартиру рядом с училищем Софии. На кухне помещались только стол, два стула и узкий холодильник, который гудел по ночам. Но в этой тесноте было больше свободы, чем в мраморном пентхаусе.

Я устроилась координатором в благотворительный фонд. Теперь я проверяла счета, разговаривала с семьями пациентов и каждый вечер записывала расходы в толстую тетрадь.

София закончила первый семестр.

Однажды в декабре она принесла домой рисунок. На нём мы стояли перед нашим новым домом, а между нами был нарисован Панча — с огромной улыбкой и жёлтой ручкой.

— Я оставлю его себе, — сказала я.

— Ты же говорила, что он старый и кривой.

— Он заслужил пенсию.

В тот вечер пошёл первый снег. Он ложился на подоконник маленькими белыми точками, и квартира казалась тише обычного.

Мне написал Адриан.

«Я продал пентхаус. Не смог больше жить в доме, где думал, что всё можно измерить ценой. Если однажды вы захотите поговорить, я буду рядом».

Я долго смотрела на сообщение.

Потом ответила:

«Спасибо. Но мне больше не нужно, чтобы кто-то стоял рядом, пока я учусь жить сама».

Он не стал спорить.

Через минуту пришёл короткий ответ: «Я понял».

И я действительно поверила, что понял.