ЧАСТЬ 4 — Перед решением о моём освобождении я попросил привести мальчика, которого когда-то спас, и начальник тюрьмы вдруг побледнел

ЧАСТЬ 4

Сообщение пришло в 19:16.

Через три минуты начальник тюрьмы уже звонил в областное управление.

Через пять минут вокруг здания выставили охрану.

Адвокат встал перед дверью кабинета.

— Алексей никуда не поедет без официального распоряжения.

— Вы не поняли, — сказал следователь. — Если Громов доберётся до второй записи, он уничтожит единственное доказательство.

— А если это ловушка?

— Тогда он хочет именно Воронцова.

Я стоял у стола и смотрел на свой медный компас. Его крышка была открыта. Внутри, под тонким металлическим кругом, оставалась пустая щель, где восемь лет лежала карта памяти.

— Он выбрал меня не случайно, — сказал я.

Никита шагнул ко мне.

— Ты не обязан идти.

— Обязан.

— Почему?

Я поднял на него глаза.

— Потому что восемь лет назад я уже однажды оставил твоего отца одного.

— Ты не оставлял его.

— Но был уверен, что правда найдёт дорогу сама.

Я ошибался.

Через двадцать минут нас повезли к речному вокзалу. Следователь ехал впереди, за ним машина с двумя оперативниками. Никита сидел рядом со мной. Между нами лежал деревянный свисток.

Он всё время держал руки на коленях.

— Ты боишься? — спросил я.

— Да.

— Хорошо.

Он удивлённо посмотрел на меня.

— Почему хорошо?

— Страх напоминает, что ты живой. Главное — не позволяй ему решать за тебя.

На стоянке у вокзала нас встретили следователь и двое вооружённых сотрудников. Ветер гнал по асфальту бумажные стаканчики. Старый павильон стоял тёмный, с выбитыми окнами.

— Никому не входить без команды, — сказал следователь.

В этот момент мой телефон, который мне выдали перед выездом, зазвонил.

Номер был неизвестный.

— Слушаю.

— Ты всё ещё носишь компас? — спросил Громов.

У меня пересохло во рту.

— Почему ты выбрал меня?

— Потому что ты был удобным. Без семьи, без денег, с плохой репутацией. Одинокого человека легко сделать убийцей.

— А Дмитрий?

— Он решил, что документы важнее собственной жизни.

— Ты убил его?

Громов тихо рассмеялся.

— Ты столько лет ждал ответа, а теперь задаёшь его так просто?

Следователь жестом показал мне включить громкую связь.

Я нажал кнопку.

— Да, — сказал Громов. — Я убил его. Но не думай, что запись спасёт тебя. Вторая камера показывает, как ты входишь в архив.

Никита побледнел.

— На первой записи видно только твою машину, — продолжил Громов. — А на второй будет видно тебя.

— Тогда зачем ты позвал меня?

— Чтобы ты снова поверил, что можешь кого-то спасти.

Связь оборвалась.

Следователь посмотрел на меня.

— Он врёт. Или уверен, что мы испугаемся.

Изнутри павильона донёсся глухой удар.

Оперативники ворвались первыми. Через несколько секунд один из них крикнул:

— Здесь пусто!

Но на полу, возле старой билетной кассы, лежала небольшая металлическая коробка. Внутри находился жёсткий диск и фотография Дмитрия Соколова.

На обороте было написано: «Для Никиты. Когда Алексей вернётся».

Никита взял фотографию обеими руками.

— Он знал, что ты придёшь сюда, — прошептал он.

Мы подключили диск прямо в машине. На экране появилось изображение с камеры, установленной над входом в архивный корпус.

Время — 22:41.

Я увидел себя.

Только это был не я.

Человек в моей куртке вошёл в здание, повернул голову к камере и на секунду поднял левую руку. На запястье сверкнули часы. На коже выше локтя виднелся белый след ожога.

Громов.

Он не просто подделал запись. Он сам был на месте преступления в моей одежде.

Никита закрыл лицо ладонями.

Следователь выключил экран.

— Теперь он не уйдёт.

Но Громов уже уходил. Его задержали через сорок минут на частной взлётной площадке. Он не сопротивлялся. Только спросил, кто ещё видел запись.

— Все, — ответил следователь.

Громов посмотрел на него и улыбнулся.

— Значит, Воронцов наконец перестанет быть полезным.

Я услышал эти слова через сутки в следственном кабинете. Громов сидел напротив, разделённый стеклом. На столе стоял диктофон, и следователь включил запись его разговора со мной.

«Ты был удобным. Одинокого человека легко сделать убийцей».

Громов слушал собственный голос.

Сначала он улыбался.

Потом улыбка исчезла.

— Вы не имеете права, — сказал он.

— Это ваши слова, — ответил следователь.

— Я говорил под давлением.

— Каким именно?

Громов открыл рот, но не нашёл ответа.

Он впервые услышал себя со стороны.

И понял, что никакая должность не сможет заставить запись замолчать.

Через неделю суд отменил мой приговор и назначил новое рассмотрение. Ещё через три месяца меня признали невиновным. Громову предъявили обвинения в убийстве, подделке доказательств и угрозах свидетелю.

Я не присутствовал на всех заседаниях.

Не потому, что мне было всё равно.

Просто я больше не хотел отдавать ему каждый день своей жизни.

В день освобождения я вернулся в камеру за вещами. Комната была пустой. На металлической полке осталась только фотография, которую Никита прислал мне в первое тюремное Рождество.

На ней мы стояли возле ржавого якоря. Он был маленьким и сердитым, а я держал его за руку. Между нами висел медный компас.

Я снял фотографию со стены.

К стене сразу прилип прямоугольник более светлой краски.

Восемь лет там ничего не менялось.

Я вышел за ворота без торжества. Никита ждал меня на автобусной остановке. В руках у него был бумажный пакет.

— Что там? — спросил я.

— Пироги.

Я рассмеялся.

— Как в первый раз?

— Почти. Теперь я сам их испёк.

Они были пересолены и немного подгорели.

Я съел два.

Через шесть месяцев мы сидели в маленькой кухне моей новой квартиры. Я работал в мастерской по ремонту часов, потому что после тюрьмы мало кто хотел брать меня на нормальную работу. Мне нравилось слушать, как внутри механизмов возвращается движение.

Никита учился в университете и приходил по субботам. Он часто оставлял на холодильнике рисунки. Теперь на них не было тёмных стен и решёток. Только дома, дороги и люди, которые шли навстречу друг другу.

Однажды выпал первый снег.

Никита стоял у окна и держал в руках старый деревянный свисток.

— Я раньше думал, что ты спас меня один раз, — сказал он.

— А сейчас?

— Сейчас понимаю, что ты спас меня от того, чтобы я стал похожим на Громова.

Я долго молчал.

— Ты мог возненавидеть всех, — продолжил он. — Мог решить, что правда ничего не значит. Но ты всё равно ждал.

— Я не всегда ждал правильно.

— Зато дождался.

В тот вечер мне пришло письмо от Громова. Его адвокат написал, что тот раскаивается и хочет поговорить со мной лично. Внизу стояла короткая приписка:

«Я могу рассказать, где находятся деньги Дмитрия. Но мне нужна ваша помощь».

Я перечитал письмо дважды.

Потом написал ответ.

«Рассказывайте следствию. Я больше не буду отвечать за последствия ваших решений».

Никита стоял рядом и смотрел, как я складываю лист.

— Ты не хочешь узнать, где деньги?

— Хочу.

— Тогда почему отказываешься?

— Потому что узнать — не значит снова становиться его спасателем.

Я отправил письмо и выключил свет.

На подоконнике лежал медный компас. Я починил его сам: заменил стекло, выправил стрелку и снова продел кожаный ремешок через маленькое отверстие в корпусе.

Теперь она уверенно показывала на север.

Никита взял компас в ладонь.

— А если дома нет? — спросил он, улыбаясь.

Я посмотрел на тёплую кухню, на его рисунок с двумя людьми у реки, на снег за окном.

— Тогда мы его построим.

Он кивнул.

А я впервые за восемь лет снял компас с шеи и положил его на стол.

Дом уже был найден.