ЧАСТЬ 4 — Я вернулась за забытыми лекарствами и услышала, как муж обсуждает моё выселение — свекровь вдруг перестала улыбаться

ЧАСТЬ 4

…Я поняла это по тому, как Дима перестал дышать.

Он не кричал.

Не спорил.

Просто смотрел на мать, будто впервые увидел её лицо.

В кабинете нотариуса тикали настенные часы. До шести оставалось сорок две минуты.

— Какой ещё заказчик? — спросила я.

— Наташа, не вмешивайся, — резко сказал Дима.

— Это моя квартира.

— Уже ничего не решает твоя квартира!

Он осёкся.

Слишком поздно.

Олег Сергеевич включил громкую связь снова.

— Господин Андреев, вы слышите меня? — спросил незнакомец.

— Кто вы? — ответил юрист.

— Человек, которому ваш клиент обещал долю после продажи дома престарелой женщины. У меня есть переписка и запись переговоров. Если деньги не будут возвращены, материалы уйдут следователю.

Людмила Петровна схватилась за край стола.

— Не смейте!

— Это вы не смейте, — сказал Олег Сергеевич. — Наталья, вы знали об этой схеме?

— Нет.

— Тогда слушайте внимательно. Кредит оформлен не для покупки машины. Дима передал копии документов посреднику, который обещал быстро выдать деньги под будущую продажу квартиры. Но посредник оказался связан с людьми, собиравшими сведения о пожилых владельцах жилья.

Я вспомнила тётю Веру.

— При чём здесь моя тётя?

Людмила Петровна закрыла глаза.

Дима сел.

— При чём здесь Вера? — повторила я.

— Никак, — прошептал он.

Олег Сергеевич открыл другую папку.

— Вера Николаевна недавно подписала доверенность на получение пенсии. Её подпись тоже вызвала вопросы. Я проверил документы после вашего звонка. Бумаги оформлял тот же посредник.

У меня заледенели пальцы.

— Вы хотели забрать и её квартиру?

Людмила Петровна заговорила первой:

— Она всё равно одна. Дом ей не нужен.

— Вы так сказали про мою мать, когда она болела, — ответила я. — А теперь говорите так о тёте Вере.

Дима вскочил.

— Мама, ты обещала, что это будет только моя квартира!

— А ты обещал вернуть деньги!

— Я брал их из-за тебя!

— Не смей перекладывать на меня!

Их голоса сталкивались, как посуда в раковине. Я стояла рядом и чувствовала не торжество, а усталость. Словно пять лет тащила на спине чужой шкаф, а теперь наконец поставила его на пол.

В кабинет вошёл следователь с двумя сотрудниками полиции. Они предъявили документы и попросили Диму пройти с ними для объяснений.

— Наташа, скажи им, что это семейное дело, — быстро произнёс он.

— Нет.

— Ты разрушишь мою жизнь.

— Ты сам её разрушил, когда решил, что моя доверчивость принадлежит тебе.

Он побледнел.

Людмила Петровна попыталась уйти через боковую дверь, но у выхода её остановили.

— Вы тоже пройдёте с нами.

— Я мать! — крикнула она.

— Именно поэтому вы должны были понимать последствия, — ответил следователь.

Дима ещё раз повернулся ко мне.

— Я любил тебя.

— Любовь не прячет папку под сиденьем машины.

Через час Олег Сергеевич привёз меня домой. В квартире всё выглядело прежним: чашка Димы у раковины, его тапки возле дивана, раскрытая газета на подоконнике.

Но воздух стал другим.

Я вошла в кухню и увидела папку на верхней полке. Дима не успел забрать её. Внутри лежали копии документов, расписка посредника и список адресов.

В списке была квартира тёти Веры.

Я сразу позвонила ей.

— Я знала, что ты приедешь, — сказала она.

— Откуда?

— Потому что ты впервые сказала мне не открывать дверь. Значит, сама испугалась.

Я приехала к ней вечером. Она сидела у окна, кутаясь в шерстяную шаль, а рядом остывал чай с чабрецом.

— Прости, — сказала я. — Я должна была раньше заметить.

— Ты заметила вовремя.

— А если бы я не забыла лекарства?

Тётя Вера усмехнулась.

— Тогда пришлось бы забыть что-нибудь ещё.

Она обняла меня. Её сердце билось неровно, но крепко.

На следующий день мы подали заявления по обеим доверенностям. Регистрацию моей квартиры отменили. Документы тёти Веры признали недействительными после экспертизы. Посредник исчез, но его переписка уже была у следователя.

Диму и Людмилу Петровну обвинили в мошенничестве и подделке документов. Кредит они не вернули. Посредник потребовал деньги, банк подал иск, а нотариус лишился права работать после проверки.

Я не присутствовала на заседании по каждому эпизоду. Олег Сергеевич присылал мне сообщения, когда требовалось подписать бумаги.

Однажды он позвонил и сказал:

— Дима просит с вами поговорить.

— Нет.

— Он утверждает, что раскаялся.

— Пусть раскаивается без меня.

Но через неделю я всё-таки услышала его голос. Олег Сергеевич включил запись телефонного разговора, потому что Дима снова пытался давить на меня.

— Наташа, ты понимаешь, что я сказал всё это в ярости? — звучал его голос.

— Ты сказал это не один раз.

— Я не собирался действительно тебя выгонять.

— Ты обсуждал, сколько дней оставить мне на сборы.

— Это была глупость.

— Нет. Это был план.

Он замолчал.

И тогда я впервые услышала собственные слова со стороны. Не из своей памяти. Из записи.

«Ты подписваешь всё, что ей подсовываешь».

Голос Людмилы Петровны звучал буднично, почти весело.

Дима ответил:

«Она никуда не денется».

Я закрыла глаза.

Он был прав только в одном.

Я действительно никуда не делась.

Я ушла.

Через три недели я вывезла из квартиры мамины вещи. Не всё. Только фотографии, коробку с письмами и зелёное полотенце с вышитой жёлтой лисой.

Остальное оставила.

Мне больше не хотелось хранить каждый предмет как доказательство того, что когда-то у нас была семья.

Комната Димы опустела первой. На стене осталась светлая прямоугольная полоса от фотографии, которую он снял сам. В шкафу лежал один носок и старая зарядка. Я выбросила и то и другое.

В кухне я сняла со стены календарь, где Дима красным карандашом отмечал дни до оформления квартиры.

Я думала, что буду плакать.

Но плакать не получилось.

Пришло спокойствие.

Через два месяца я переехала в Воронеж. Устроилась администратором в небольшую клинику, сняла светлую однокомнатную квартиру рядом с парком и впервые за много лет стала покупать продукты без списка, составленного ради экономии каждой копейки.

По вечерам я помогала тёте Вере разбирать лекарства. Она переехала ко мне на время лечения и ворчала, что в новой квартире слишком высокие подоконники.

— Зато солнца больше, — отвечала я.

— Солнца у тебя и раньше хватало. Просто ты его не замечала.

В декабре выпал первый снег. Тётя Вера принесла с прогулки маленькую ветку рябины, а я поставила её в стеклянную банку на кухонном столе.

В тот же вечер пришло сообщение от Димы.

«Я всё понял. Давай начнём сначала. Я продам машину и верну тебе деньги. Мама больше не будет вмешиваться».

Я перечитала его дважды.

Потом ответила:

«Мне не нужны деньги за то, что ты разрушил. И я не хочу начинать сначала».

Он написал ещё:

«Ты всё равно меня любишь».

Я посмотрела на ветку рябины в банке.

— Когда-то, — сказала я вслух.

И заблокировала его номер.

Через несколько дней тётя Вера подарила мне новое полотенце. На нём тоже была вышита лиса, только теперь она держала в зубах ключ.

— Чтобы ты больше ничего не забывала, — сказала тётя.

Я рассмеялась.

За окном шёл снег. В квартире пахло чабрецом и свежим хлебом. На холодильнике висел рисунок, который мне подарила соседская девочка: дом, дерево и женщина с огромными руками.

Я прикрепила рядом старую жёлтую лису.

Когда-то я держалась за край того полотенца, чтобы не выдать себя.

Теперь держаться было не за что.

Я сама держала ключ.