ЧАСТЬ 4

Доктор не успел договорить, потому что телефон отца снова зазвонил.

На экране высветился номер районного управления.

Отец ответил.

— Да, это я.

Он слушал молча. Его лицо постепенно становилось белым.

— Я понимаю, — сказал он. — Мы приедем сегодня.

Когда он положил телефон, Инна уже открывала красную папку.

— Бабушка подала заявление, что вы похитили Лизу, — объяснила она. — Но теперь к делу добавили запись с камеры и медицинские документы.

— Она пытается перевернуть всё, — сказал отец.

— Это обычная реакция человека, который теряет контроль.

Через час мы сидели в кабинете районного управления. На стене висели часы с треснувшим стеклом. Секундная стрелка двигалась рывками, будто тоже боялась опоздать.

Бабушка пришла с адвокатом.

Она надела тёмное пальто и собрала волосы в тугой узел. В руках держала ту самую сумку, из которой когда-то доставала платок и делала вид, что ничего страшного не происходит.

— Я воспитывала её, — сказала она. — А теперь меня выставляют чудовищем.

Адвокат раскрыл папку.

— Моя клиентка действовала из соображений безопасности.

Инна положила на стол фотографию цепи.

— Безопасность не требует замка, о котором не знает отец ребёнка.

Адвокат кашлянул.

— Девочка склонна к фантазиям.

Отец резко поднял голову.

— Тогда почему ваши слова звучат на записи?

Он включил ноутбук.

В комнате прозвучал голос бабушки:

— Ещё раз пойдёшь без разрешения — отец решит, что ты опасная.

Потом на записи был слышен мой плач и скрип калитки.

Бабушка смотрела на экран, не моргая.

— Это вырвано из контекста, — сказала она.

— Какого контекста? — спросил отец. — В котором ты привязываешь ребёнка к собственному телу?

— Я спасала её от дороги.

— Она не была на дороге.

Адвокат потёр переносицу.

— Не отвечайте на вопросы без меня.

— Я просто говорю правду, — сказала бабушка.

Но её голос уже звучал не властно. Он стал тонким и быстрым.

Инна достала второй документ.

— Мы проверили старые записи о временной опеке. Лиза была передана бабушке на шесть месяцев, пока отец проходил обучение в другом городе. Срок закончился девять лет назад.

Отец медленно повернулся к ней.

— Что?

— По документам, вы должны были забрать дочь сразу после возвращения. Но в архиве есть письмо, согласно которому вы якобы отказались от родительских прав.

— Я никогда такого не писал.

Адвокат перестал листать бумаги.

— Покажите документ.

Инна протянула ему копию. Он прочитал первую страницу, потом вторую. На третьей странице был оттиск нотариуса, который умер ещё до даты, указанной в письме.

Адвокат поднял глаза на бабушку.

— Это подделка.

— Не смейте так со мной разговаривать.

— Я говорю с вами как ваш представитель. И сейчас рекомендую вам ничего больше не подписывать.

— Вы должны меня защищать!

— Я не могу защищать ложь, которую вы продолжаете произносить перед сотрудниками службы.

Бабушка отшатнулась, будто он ударил её.

В тот момент я поняла: она впервые осталась без человека, который соглашался произносить её слова вместо неё.

Через два дня дело передали следователю. Бабушке запретили приближаться ко мне, а старый дом опечатали до окончания проверки.

Отец поехал туда за моими вещами.

Я настояла, чтобы пойти вместе с ним.

В моей комнате всё осталось так, как было. На подоконнике лежала раскрытая тетрадь, на стуле висел жёлтый свитер, а у шкафа стояла коробка с карандашами.

На стене висела фотография: я в семь лет, отец рядом, бабушка за нашими спинами.

Я сняла фотографию.

Отец остановился в дверях.

— Хочешь взять её?

Я посмотрела на бабушкино лицо в углу снимка.

— Нет.

Я оставила фотографию на пустой полке.

Рядом положила сломанный замок от корсета.

Мне казалось, что он всё ещё тяжёлый, хотя весил всего несколько граммов.

На следующий месяц пришлось много раз ходить на беседы. Я рассказывала одно и то же разным людям: следователю, психологу, сотруднице службы защиты детей. Иногда голос срывался. Иногда я замолкала посреди фразы.

Отец каждый раз сидел рядом, но не отвечал за меня.

Он только говорил:

— Не торопись. Тебе не нужно защищать взрослых.

Бабушку признали виновной в незаконном удержании ребёнка, подделке документов и угрозах. Ей назначили наказание, запретили приближаться к нашей семье и обязали пройти лечение.

Я не присутствовала на заседании до конца.

Когда судья огласила решение, я вышла в коридор и долго смотрела на окно. За стеклом шёл первый снег.

Он ложился на подоконник крупными влажными хлопьями и сразу таял.

Через три месяца мы переехали в небольшой город у реки. Отец нашёл работу в мастерской, где делали мебель. Я пошла в новую школу.

Поначалу я просыпалась от каждого щелчка замка.

Отец снял защёлку с двери моей комнаты.

— Дверь можно закрывать, — сказал он. — Но только если ты сама этого хочешь.

Я оставляла её открытой.

Каждое утро он готовил мне тосты и слишком сладкий чай. По воскресеньям мы ходили к реке. Я собирала гладкие камни, а отец делал вид, что не замечает, как я проверяю все калитки вокруг.

Однажды школьная учительница попросила нарисовать дом, в котором мне спокойно.

Я нарисовала маленькое окно, стол, чашку с трещиной у ручки и две фигуры рядом.

На рисунке не было замков.

Внизу я написала: «Здесь можно дышать».

Через полгода бабушка прислала письмо.

Отец положил его на стол и не открывал.

— Ты хочешь прочитать? — спросил он.

Я посмотрела на конверт. Бумага была кремовой, а угол загнулся так же, как у её старых записок.

— Нет.

— Она пишет, что жалеет.

— Может быть.

— Она просит дать ей один разговор.