ЧАСТЬ 4 — Я опоздала в кабинет мафиозного босса, оставляя кровавый след, но когда он увидел мою рану, его лицо изменилось

ЧАСТЬ 4

…— Его зовут Томас Рид, — сказала Бекетт. — Он отвечал за конвой Петры.

В кабинете снова стало тихо.

Деклан застегнул пальто, а затем посмотрел на меня.

— Оставайтесь здесь.

— Нет.

— Серса, вы ранены.

— А моя сестра в руках человека, который знает, как вывести из строя камеры и закрыть тоннель. Я иду.

— Вы не сможете быстро двигаться.

— Тогда вам придётся ждать меня.

Он хотел возразить, но промолчал. Впервые за всё время нашей сделки Деклан не пытался решить всё за двоих.

Реми принёс мне складную трость. Ручка была обмотана грубой кожей и пахла машинным маслом.

— Это не оружие, — сказал он.

— Сейчас мне достаточно и трости.

Мы выехали через подземный гараж в двух машинах. Бекетт села рядом со мной. Деклан — впереди с Реми.

По дороге телефон Деклана звонил каждые тридцать секунд.

Он отвечал.

— Да.

Слушал.

— Нет, не трогайте никого без моего приказа.

Ещё звонок.

— Закройте мост. Не сам элеватор, а северный тоннель.

Бекетт посмотрела на меня.

— Почему вы так уверены, что он использует тоннель?

— Потому что в отчёте есть схема старой вентиляции. Её не было в государственных чертежах.

— Вы нашли её где?

— Под слоем штукатурки. На стене. Кто-то оставил отметки карандашом.

— И запомнили?

— Я инженер.

Я не сказала, что эти отметки делал мой отец. Он участвовал в строительстве элеватора двадцать лет назад и погиб, когда я была студенткой. Тогда все решили, что это несчастный случай.

Теперь я знала: он обнаружил тот же тоннель.

У элеватора пахло мокрым металлом и речной тиной. С потолка падали капли. Каждая ударяла по железной лестнице сухим звуком.

Мы вошли через боковую дверь.

Петра сидела на стуле, связанная пластиковыми стяжками. Рядом стоял Томас Рид. В его руке был пистолет.

А за ним — Лиам Махер.

Он оказался удивительно похож на Деклана. Только глаза были светлее, а улыбка — пустой.

— Ты всё-таки пришёл, брат, — сказал Лиам.

Деклан остановился.

— Отпусти Петру.

— Сначала накопитель.

— Он у полиции.

Лиам перевёл взгляд на меня.

— Серса Ван. Вы всё ещё живы. Я начинаю думать, что переоценил Рида.

— Вы переоценили себя.

Петра дёрнула руками.

— Серса, не отдавай ничего!

— Молчи, — приказал Рид.

— Томас, — резко сказала Бекетт, выходя из тени. — Положи оружие.

Он вздрогнул.

— Инспектор, вы не понимаете.

— Я понимаю, что ты угнал заключённую и направил на неё оружие.

Лиам усмехнулся.

— Видите? Вот почему нельзя доверять людям в форме. Они меняют сторону, когда становится страшно.

— Я не меняла сторону, — ответила Бекетт. — Я наконец услышала правду.

Рид выстрелил в потолок. Гул прокатился по металлическим стенам.

Реми бросился в сторону. Деклан схватил Лиама за воротник. Я ударила тростью по запястью Рида. Пистолет упал на бетон.

Петра вскрикнула.

Через несколько секунд всё закончилось.

Лиам лежал лицом к полу, его руки были скованы. Рид сидел у стены, прижимая разбитую губу. Бекетт сама надела на него наручники.

Деклан не смотрел на брата. Он подошёл к Петре и перерезал стяжки.

— Вы Деклан? — спросила она.

— Да.

— Серса вам доверяет?

Я ответила вместо него:

— Пока не знаю.

На обратном пути Деклан слушал запись снова и снова. Теперь мы сидели в его кабинете. Фонтено ушёл, Бекетт оформляла документы, а Реми стоял у двери.

Из динамика звучал голос Лиама:

— Пусть живёт. Шрам напомнит ей…

Деклан выключил запись.

— Я не знал, что он существует, — сказал он.

— Но вы знали, что кто-то использует ваше имя.

— Да.

— И всё равно предложили мне сделку.

— Я хотел найти источник утечки.

— Я была для вас приманкой?

Он поднял глаза.

— Вначале — да.

Эти слова ударили сильнее ножа.

— А потом?

Деклан посмотрел на кровавую тропу, которую я оставила от двери до дивана. Её ещё не успели вытереть.

— Потом я понял, что ошибся.

Я забрала со стола накопитель.

— Это не отменяет ошибки.

— Нет.

Он не стал оправдываться. И именно поэтому я впервые поверила, что слышу правду.

Лиама и Рида арестовали той же ночью. Артура Кейна нашли утром в загородном доме. Запись с накопителя, инженерные расчёты и счета подрядчика стали частью дела. Через три месяца прокуратура предъявила обвинения всем троим.

Но до этого Деклану пришлось пережить то, чего он боялся больше всего.

На следующий день его адвокат отказался вести дело.

— Я не буду защищать вас от последствий, которые вы сами впустили в дом, — сказал он.

— Вы отказываетесь от клиента?

— Я отказываюсь быть человеком, который снова сделает вид, что ничего не слышал.

Деклан положил трубку.

Потом ему позвонили люди из портовой службы, владельцы клубов и те, кто годами называл его своим покровителем. Все хотели знать, что будет дальше.

Он отвечал одинаково:

— Я сам разберусь.

Но впервые это звучало не как приказ, а как просьба не оставлять его одного.

Через неделю в его кабинете установили аппаратуру для прослушивания всех материалов дела. Я пришла забрать последние инженерные документы. Деклан сидел у стола, перед ним стоял ноутбук.

Он включил запись без предупреждения.

Собственный голос Лиама наполнил комнату. Потом зазвучал голос Деклана с телефонного разговора двухмесячной давности:

— Если Кейн не отдаст документы, закройте ему доступ к портовым складам.

Я остановилась.

Деклан побледнел.

— Это говорили вы, — сказала я.

— Да.

— Вы слышите, как легко он мог использовать ваши приказы?

— Теперь слышу.

Он выключил ноутбук, но было поздно. Его слова уже не принадлежали ему одному.

— Я думал, что контроль защищает людей, — сказал он.

— Контроль защищает только того, кто его держит.

Он долго молчал.

В тот день я забрала из его кабинета папку и маленькую фотографию отца, которую носила в бумажнике. Она выпала, когда я впервые потеряла сознание на диване. На снимке отец стоял у элеватора в оранжевом строительном жилете, а на груди у него висела металлическая линейка с выгравированным именем.

Я нашла её в кармане старого пальто через несколько дней.

Линейка была погнута посередине.

Как и моя жизнь.

Только теперь она не рассыпалась.

Через четыре месяца мы с Петрой переехали в другой город. Она устроилась в библиотеку при университете. Я получила работу в независимой строительной компании и впервые за много лет подписывала отчёты собственным именем, не оглядываясь на дверь.

Мы сняли небольшую квартиру над пекарней. По утрам пахло корицей, а трубы в стенах стучали так громко, что Петра шутила: дом разговаривает с нами.

Однажды в ноябре она поставила на холодильник рисунок своей дочери Мии. Девочка изобразила нас троих: себя, Петру и меня. У каждой в руке был жёлтый круг.

— Это что? — спросила я.

— Солнце, — сказала Мия. — Чтобы никто больше не боялся темноты.

Я прикрепила рисунок магнитом рядом с расписанием поездов.

Первый снег выпал ночью. Утром я вышла на балкон и увидела, как белые хлопья ложатся на крышу пекарни, на тротуар, на старую пожарную лестницу.

Телефон завибрировал.

Сообщение было от Деклана.

«Я продал портовые склады. Деньги перевёл в фонд для семей погибших рабочих. Петра больше никогда не будет фигурировать в этом деле. Если ты когда-нибудь захочешь поговорить, я приеду. Без охраны. Без условий».

Я прочитала сообщение дважды.

Потом удалила его.

Не потому, что ненавидела Деклана. Я больше не хотела носить в себе чужую войну. Он впервые сделал правильный выбор без сделки, без угрозы и без обещания получить что-то взамен.

Но это не означало, что я должна вернуться.

Петра вышла на балкон с двумя чашками.

— Он написал?

— Да.

— Ты ответишь?

Я посмотрела на снег.

— Уже ответила.

— Что сказала?

— Ничего.

Петра кивнула. Она поняла.

Я достала из ящика погнутую металлическую линейку отца. Раньше я хранила её как доказательство того, что даже прочный металл может сломаться. Теперь положила на подоконник рядом с рисунком Мии.

На линейке блестели первые снежинки.

Я больше не возвращалась в кабинет Деклана. Не проверяла новости о суде. Не ждала, что человек из прошлого однажды принесёт мне правильные слова.

Моя нога иногда болела перед дождём. Я хромала, когда уставала. Но каждый раз, проходя мимо двери, я вспоминала не кровь на дубовом полу, а собственный голос, который тогда всё-таки успел сказать: «Сначала сделка».

Я выжила не потому, что кто-то решил меня защищать.

Я выжила потому, что сама дошла до двери.

А погнутая линейка на подоконнике больше не показывала, где всё сломалось.

Она показывала, как далеко я ушла.