ЧАСТЬ 4

— Документ, который доказывает, кому на самом деле принадлежит дом. И если ваш муж успеет добраться до нотариуса, он сможет объявить вас юридически умершей…

Я почувствовала, как внутри всё оборвалось.

— Но я жива.

— Это очевидно для нас. Для реестра — пока нет. Лариса уже подала заявление о смерти. Если нотариус заверит бумаги, Андрей получит доступ к счетам и сможет исчезнуть.

Павел вышел из палаты, а я посмотрела на сыновей.

Максим спал, обнимая край одеяла. Тарас не спал. Он смотрел в потолок и держал на запястье свой деревянный браслет.

— Мама, папа правда хотел нас убить?

Я не сразу смогла ответить.

— Он сделал выбор, который мог нас убить.

— Значит, это одно и то же?

Я сжала его пальцы.

— Иногда взрослые называют трусость ошибкой. Но от этого она не становится меньше.

В тот же день Андрей начал звонить всем подряд.

Сначала адвокату.

— Вы должны немедленно приехать, — говорил он, стоя в коридоре под камерой. — Я обвиняемый, но у меня есть права.

— У вас есть право молчать, — ответил адвокат. — И право не лгать мне.

— Лариса всё придумала.

— На записи слышен ваш голос.

— Запись могли смонтировать.

— А ваше сообщение нотариусу тоже смонтировали? Где вы просите подготовить документы на продажу дома после смерти жены?

Адвокат замолчал.

Потом сказал:

— Я больше не буду вас защищать без полной предоплаты. И не рассчитывайте на чудо.

Андрей впервые понял, что контроль ускользает. Он ударил кулаком по стене, но камера продолжала смотреть на него безразличным чёрным глазом.

Через час следователь включил запись в комнате для допросов.

Андрей сидел за столом. Напротив него лежал диктофон, а за стеклом стояли я, Павел и врач.

Из динамика раздался его собственный голос:

— Если она очнётся, мы пропали.

Андрей побледнел.

— Это не так звучало.

Павел нажал кнопку.

— Ты сам слышишь, что говоришь? — спросил он.

— Я был напуган.

— Ты был напуган не за жену и детей. Ты боялся, что тебя поймают.

Андрей опустил голову. Его пальцы медленно сжались в кулаки.

Я смотрела на него и впервые не пыталась найти оправдание. Раньше я всегда объясняла его холодность усталостью, молчание — тревогой, жадность — страхом за будущее.

Теперь его слова звучали без моих оправданий.

И они были ужасно простыми.

После допроса Павел сообщил, что сейф нашли у старого гаража Ларисы. Внутри лежали копии страховых договоров, документы на дом и маленькая флешка.

На флешке оказалось видео, которое Максим снял за неделю до праздника.

Мальчик держал камеру под столом. В кадре Андрей передавал Ларисе конверт с ключами и говорил:

— После похорон всё будет нашим.

Лариса отвечала:

— Главное — чтобы дети не успели рассказать матери.

Видео стало последней частью доказательств.

Суд начался через четыре месяца.

Ларису признали организатором преступления. Андрей получил срок за покушение на убийство, подделку документов и попытку завладеть имуществом. Мы с мальчиками не обязаны были присутствовать на каждом заседании, но я пришла на первое.

Когда судья зачитала обвинение, Андрей обернулся ко мне.

— Анна, я всё исправлю.

Я ответила спокойно:

— Ты уже всё исправил. Просто не в ту сторону.

Он отвёл глаза.

После суда мы вернулись домой только один раз.

Дом пах пылью и засохшим кремом. На кухне всё ещё стояла праздничная чашка с треснувшей ручкой. На третьей ступеньке я нашла пустую нишу, где раньше лежал сейфовый ключ.

Комната мальчиков была почти нетронутой.

На стене висела карта созвездий, над кроватями лежали две одинаковые подушки. На столе стояла фотография, где Максим и Тарас держали торт, а я притворялась строгой, потому что они испачкали мне нос кремом.

Я забрала фотографию.

Остальное оставила.

Пусть дом хранит то, что они сделали. Я больше не хотела хранить это внутри себя.

Через семь месяцев мы переехали в Черновцы. Я устроилась администратором в небольшую клинику, где по вечерам училась на курсах медицинского помощника.

Мне хотелось понимать то, чего я раньше не понимала. Хотелось уметь держать руку на пульсе и не терять человека из-за чужой лжи.

Максим снова начал рисовать. Он нарисовал новый двор: без праздничного стола, зато с большим окном и тремя фигурами внутри дома.

Тарас стал задавать слишком много вопросов, но я не сердилась. После всего пережитого мне нравился каждый его вопрос.

— Мама, а ты теперь боишься тортов?

— Только если их приносит бабушка.

Он улыбнулся.

Это была первая шутка, которую он позволил себе после больницы.

В октябре выпал первый снег. Мы шли из школы, и мальчики спорили, кто быстрее добежит до остановки. На руке Тараса снова был тот самый браслет из деревянных бусин. Царапина на букве почти исчезла.

Вечером пришло сообщение от Андрея.

«Я понял, что потерял. Дай мне увидеть детей. Я изменился».

Я прочитала его дважды.

Потом ответила:

«Дети не обязаны встречаться с человеком, который похоронил их заживо. Я не буду возвращать им страх».

Я заблокировала номер.

Не из злости.

Из заботы о тех, кого наконец смогла защитить.

Позже Максим спросил, почему я так долго смотрела на экран.

— Папа написал?

— Да.

— Ты ответила?